Страница 251 из 573
- Позовите шотландца, - потребовал францисканец, - позовите бременского купца. Скорее, скорее! Иисус, я умираю... задыхаюсь!
Духовник побежал, за помощью, точно существовала человеческая сила, которая могла бы отвратить руку смерти, уже занесенную над больным; но на пороге двери он встретил Арамиса. Тот, прижав к губам палец, точно статуя Гарпократа, бога молчания, взглядом заставил отступить его в глубину комнаты.
Доктор и духовник переглянулись и сделали движение, как бы собираясь отстранить Арамиса. Но он двумя крестными знамениями, каждое на особый лад, пригвоздил их к месту.
- Начальник, - прошептали они.
Арамис медленно вошел в комнату, где умирающий боролся с первыми приступами агонии.
Францисканец, - оттого ли, что эликсир произвел свое действие, оттого ли, что появление Арамиса придало ему силы, - напрягся и поднялся на кровати, с горящими глазами, полуоткрытым ртом и влажными от пота волосами.
Арамис почувствовал в комнате удушливый запах; окна были закрыты, камин пылал; две желтые восковые свечи оплывали на медные подсвечники и еще больше нагревали воздух. Арамис открыл окно и, устремив на умирающего взгляд, полный понимания и уважения, сказал:
- Монсеньер, прошу прощения за то, что вошел к вам без зова, но меня тревожит ваше состояние, и я боялся, что вы скончаетесь, не повидавшись со мной, так как в вашем списке я стою шестым.
Умирающий вздрогнул и посмотрел на лист бумаги.
- Значит, вы тот, кого когда-то звали Арамисом, а потом шевалье даЭрбле? Значит, вы ваннский епископ?
- Да, монсеньер.
- Я вас знаю, я вас видел.
- На последнем юбилее мы встречались у святого отца.
- Ах да, вспомнил! И вы тоже находитесь в числе соискателей?
- Монсеньер, я слышал, что ордену необходимо держать в своих руках важную государственную тайну, и, зная, что из скромности вы решили сложить с себя свои обязанности в пользу того, кто добудет эту тайну, я написал о своей готовности выступить соискателем, так как мне одному известна очень важная тайна.
- Говорите, - сказал францисканец, - я готов выслушать вас и судить, насколько важна ваша тайна.
- Монсеньер, та тайна, которую я буду иметь честь доверить вам, не может быть высказана вслух. Всякая мысль, вышедшая за пределы нашего сознания и получившая то или иное выражение, уже не принадлежит тому, кто ее породил. Слово может быть подхвачено внимательным и враждебным ухом; поэтому его не следует бросать случайно, иначе тайна перестает быть тайной.
- Как же в таком случае вы предполагаете сообщить мне вашу тайну? спросил умирающий.
Арамис знаком попросил доктора и духовника удалиться и подал францисканцу пакет в двойном конверте.
- Но ведь написанные слова могут быть еще опаснее слов, сказанных вслух; как вы думаете? - спросил францисканец.
- Нет, монсеньер, - отвечал Арамис, - потому что в этом конверте вы увидите знаки, понятные только вам и мне.
Францисканец смотрел на Арамиса со все возрастающим изумлением.
- Это, - продолжал Арамис, - тот шифр, который вы приняли в тысяча шестьсот пятьдесят пятом году и который мог бы разобрать лишь ваш покойный секретарь Жуан Жужан, если бы он вернулся с того света.
- Вы, значит, знаете этот шифр?
- Я сам дал его Жужану.
И Арамис, почтительно поклонившись, направился к двери, точно собираясь уйти.
Но жест францисканца и его зов удержали его.
- Иисус, - воскликнул монах, - ecce homo! [27]
Затем, вторично прочитав бумагу, попросил:
- Подойдите поскорее ко мне.
Арамис подошел к францисканцу с тем же спокойным и почтительным видом.
Францисканец, протянув руку, привлек его к себе.
- Как и от кого вы могли узнать подобную тайну?
- От госпожи де Шеврез, близкой подруги и доверенного лица королевы.
- А госпожа де Шеврез?
- Умерла.
- А другие знали?
- Только двое простолюдинов: мужчина и женщина.
- Кто же они?
- Они его воспитывали.
- Что же с ними сталось?
- Тоже умерли... тайна эта сжигает, как огонь.
- Но вы ведь живы?
- Никто не знает, что тайна в моих руках.
- Давно?
- Уже пятнадцать лет.
- И вы хранили ее?
- Я хотел жить.
- А теперь дарите ее ордену, без честолюбия, не требуя вознаграждения?
- Я дарю ее ордену, питая честолюбивые замыслы и не бескорыстно, отвечал Арамис, - потому что теперь, когда вы меня знаете, монсеньер, вы сделаете из меня, если останетесь живы, то, чем я могу, чем я должен быть.
- Но так как я умираю, - воскликнул францисканец, - то я делаю тебя своим преемником... Возьми!
И, сняв перстень, он надел его на палец Арамиса.
Затем обратился к двум свидетелям этой сцены:
- Подтвердите, когда понадобится, что я, больной телом, но в здравом уме, свободно и добровольно передал это кольцо - знак всемогущества монсеньеру даЭрбле, епископу ваннскому, и что я назначаю его своим преемником. Я, смиренный грешник, готовый предстать перед богом, склоняюсь перед - ним первый, чтоб показать пример всем.
И действительно, францисканец поклонился, а доктор и иезуит упали на колени. Арамис, побледнев не меньше умирающего, обвел взглядом всех актеров этой сцены. Удовлетворенное честолюбие приливало вместе с кровью к его сердцу.
- Поспешим, - попросил францисканец, - меня гнетет, мне не дает покоя то, что я должен еще сделать! Я не успею выполнить задуманного.
- Я выполню все, - обещал Арамис.
- Хорошо.
И, обращаясь к иезуиту и к доктору, францисканец добавил:
- Оставьте нас одних.
Те повиновались.
- Этим знаком, - сказал он, - вы можете сдвинуть землю; этим знаком вы будете разрушать, этим знаком вы будете созидать: In hoc signo vinces! [28] Закройте дверь, - закончил францисканец, обращаясь к Арамису.
Арамис запер дверь и вернулся к францисканцу.
- Папа составил заговор против ордена, - сказал монах, - папа должен умереть.
- Он умрет, - спокойно отвечал Арамис.
- Орден должен семьсот тысяч ливров одному бременскому купцу по имени Бонштетт, который приехал сюда, прося в качестве гарантии моей подписи.
- Ему будет уплачено, - обещал Арамис.
- Шестеро мальтийских рыцарей - вот их имена, - блаюдаря болтливости одного иезуита одиннадцатого года узнали тайны, доверяемые только членам ордена, посвященным в третью степень; нужно узнать, как поступали эти люди с тем, что им было открыто, и не допустить дальнейшего разглашения.