Бовь и мерть в Хротне

Отзывы

• в

  7 мая

  • 0
  • 0

  "Время от времени мы, живущие во времени и пространстве, движущиеся по заданному замкнутому рутинному кругу/курсу обнаруживаем себя в привычном окружении и обстоятельствах в непривычном состоянии. Оно похоже на чувство рухнувшей 4 стены в кино, на внезапное краткое прозрение, на фиксацию одновременно на всех деталях и острое болезненное понимание предназначения каждой из них и непонимание своего собственного. Этот периодически переживаемый опыт, всегда внезапный, возникает в результате расфокуса зрения, когда смотришь будто бы ни на что, будто бы мимо разглядываемых объектов, пытаясь сделать этот взгляд максимально неспециальным, не направленным, но рассеянным, настроенным на частоты, не уловимые взглядом обычным. Именно этот взгляд на циферблат алетиомеира был описан у Пулмана в "Его темных материях". Этот взгляд может непреднамеренно приметить что-то важное, истинное и нужное здесь и сейчас. Такое межпространство, эти самые частоты дельфиньих песен , кажется, были уловлены и преобразованы в текст-роман- поэму Бовь и Мерть в Хротне Денисом Трусовым. В центре сюжета некий командировочный К, прибывший в Хротну налегке, с одним единственным чемоданом, набитым, однако, неочевидными для командировочного вещами. В город въезжает он с неясным, мутным ожиданием чего-то, чего не в состоянии сформулировать, попутно пытаясь понять, что он сам такое, откуда это томительное волнение, и почему место назначения так подозрительно ему знакомо. Дежавю преследуют его на каждом шагу. Как и поразительные, местами душераздирающие открытия, связанные с внутренним устройством города призрака?/ забытого города детства?/ места преступления? /сложно устроенного , многомерного, живого и дышащего то болезнью, то уютной весной города-лабиринта? Командировочный К. - то лирический невольный герой, то трагический, то и вовсе ненадежный рассказчик. Встреченный знакомой до боли незнакомкой, заявляющей с места в карьер, что имени у нее нет но есть нечто, что делает ее запоминающейся, он в еще большем волнении отправляется разместиться в гостинице без названия, ресепшен в которой именуется конторкой, а пожилая дама администратор - уютная и/или устращающая всепонимающая пани. Дело, которое привело К. в Хротну, вырисовывается по ходу романа, и, надо сказать, что сам командировочный, судя по всему, вовлечён в почти детективные поиски целей и задач своей командировки. Описанные средствами магического реализма перемещения-переживания-приключения К. в городе Зеро-Хротне разнообразны, местами совершенно непредсказуемы, высоко концентрированы (как и сам литературный текст) экзистенциальными страхами и тревогами, сотворёнными то ли мировой новостной повесткой, то ли в генетической памяти записанной тысячелетней историей человеческой жестокости и милосердия, образами детских снов и преследующих К по пятам призраков смерти, любви, родины, запахами, тактильными ощущениями и прикосновениями, жидкостями и твёрдыми веществами. Роман дышит жадно, местами ритмически, местами сбивчиво, местами вдыхая избыточно много на самых лихих взлетах фантазии и эмоционального накала, словно на самом высоком закрученном повороте американских горок, когда выдохнуть нет возможности. Он дышит здесь и сейчас. Местами же, однако, дыхание замедляется почти до остановки сердца, и слышно лишь как шумит ночной Хротна, течет та самая река, а вместе с ней все реки мира. В этом дыхании есть и восторженная наивность мальчика, и пронзительная тоска бесприютного бродяги, и необъяснимая, почти пошлая, ностальгия эмигранта, и прагматичная стройность мысли исследователя, и прерывистый диалог то ли с самим собой, то ли одновременно со всеми любимыми, любящими и чужими. Есть в "Бови и Мерти" и холодная отстранённость демиурга наблюдателя. Написано затейливо, но честно, беспощадно, - никаких уступок, никаких поблажек - ни-ко-му. Неологизмы, которыми изобилует текст, вплетены в языковую ткань аккуратно, легко, осмысленно. "Омпетиания" и"омпетианский", отсылающие к Советской империи, "градокрушение", отражающее драматическое преображение ее городов и жизней их обитателей, "песниарий", говорящий сам за себя, - настолько точны, что имеют все шансы закрепиться в речи читателя навечно. Синтаксис и пунктуация, то, ласково и настойчиво увлекая, ведут сквозь историю, то обводят вокруг пальца наивного простачка, бросая на произвол кортасароподобного потока сознания, бросая его, как щепку, от водоворота к водовороту.Есть в романе врождённые и приобретенные изъяны - горбинки, щербинки, глубокие мимические морщины, жировые складки и рассохщиеся трещинки. Случаются в нём и безупречные гармонии формы и содержания, безусловные находки и удачи, уносящие вглубь, ввысь, вразнос. Все как у смертных. Все как у живых. Текст-река, текст-исповедь, текст - иммерсивный аттракцион. Принимать внутрь, близко к сердцу." (Оксана К, Омск)

  Ответить