Страница 45 из 52
- Не усматриваю за ней худого. Потребно новое дознанье провести, а покуда, отпустить домой.
- Никак не можно, княже! - возразил судейский.
- Что!! Перечить князю... Пес! Кат !
Тот продолжал гнуть свое:
- В грамоте Патриарха Иоакима сказано: 'Чародеи без всякого милосердия да сожгутся'... Жонка с бесами дружбу водит! Сатанинское семя! Наводит порчу, волховством да чародейством промышляет.
- Волховство, говоришь?! Где этот староста Иннокентий, подать его сюда!!
Привели соседа Воронцовой. Он повторил, что третьего дня видел, мол, соседку, стоящую у перекрестка дорог, при полной луне, нагую, жгущую в руке пучок какой-то травы.
- Посередь ночи, говоришь? - строго спросил князь. - А что ты сам-то делал за селом в такую пору?
- Я... эта... корову искал - заблукала иродова скотина.
- Врешь! Какая корова ночью! Да и луна третьего дня не полная была, с неделю уж месяц на ущербе. Хотел напраслину возвести на соседку!? Чаял поживиться ея имуществом, как доносчик!?
Иннокентий бухнулся на колени.
- Княже, прости! Бес попутал. Спьяну мне должно быть пригрезилось. От кума я ночью брел, да за село попал...
- А-а! Так я и знал! Уберите эту собаку шелудивую с глаз долой, - приказал Одоевский, и, судейскому. - Ну, что теперь скажешь!?
- Истинно говорю: ведьма она! Видишь, - указал на шею женщины, - креста нательного нет! Нехристь! Чародейка!!
Рот обвинителя перекосился в хищной ухмылке. Подобно матерому волку, он знал, когда нанести решающий удар, чтоб одним махом прикончить жертву.
Князь не нашелся, что изречь. Судейские явственно алкали крови. Вот, перед ними - ведьма, чернокнижница, слуга Антихриста. Ату её! На костер!!
Дарья не пыталась защищаться, что сочли признанием вины и основанием для вынесения смертного приговора.
Воронцова молча выслушала вердикт, стоя с отрешенным лицом, не проронив и единой слезинки.
- В здравом ли ты рассудке? - спросил князь, вновь подступив вплотную к женщине. - Ведаешь ли, что тебя ожидает?
- Да, - отвечала Воронцова, устало. - Знать тому и быть.
- Как же так!?
Всеволод не мог смириться с ужасной участью, ожидающей женщину.
- Не печалься князь, - прошептала Дарья. - Я хочу умереть... сама. Хворь у меня смертельная. Нет спасения от сего недуга. А что касаемо мучений предсмертных, то их не будет. Я в любой миг могу сделать так, что душа моя оставит бренное тело...
Слушал Одоевский-Всеволод, потрясенный. Горело его сердце от вспыхнувшей любви к женщине.
- Всё знаю князь. Ведаю о страсти твоей... Только не помысли, будто я навела чары колдовские... Прощай, князь. Пусть будет светла печаль твоя.
5
- Милостивый государь, потрудитесь отвечать на вопросы!
Окрик не оказал надлежащего воздействия на допрашиваемого. Господин в дорогом модном пальто тонкого английского сукна, полез рукой в карман, затем в другой.
- Забыл, черт...
И, обращаясь к следователю:
- У меня при обыске забрали портсигар. Это произвол!
Следователь, не теряя выдержки, достал из ящика стола позолоченную папиросницу и коробок спичек.
- Ваши?
- Мои.
- Возьмите.
Бунич (согласно паспорту) раскрыл портсигар, протянул следователю:
- Не угодно ли?
Всеволод, он же следователь Бессонов, едва сдержался, чтобы не прикрикнуть, указать наглецу его место.
- Я не курю, - процедил он сквозь зубы.
Бессонов поймал себя на мысли, что ему мучительно хочется встать и въехать Буничу в физиономию.
'А ведь неспроста он ведет себя вызывающе. Старается вывести меня из равновесия... Ничего у вас не выйдет, господин террорист'.
Бунич сидел непринужденно, закинув ногу на ногу, словно находился в питейном заведении, а не в следственной комнате Охранного отделения, курил, не спросив разрешения.
'Какого черта! Эти господа, так называемые революционеры, ведут себя вызывающе, по-хамски, а мы вынуждены чуть ли не расшаркиваться перед ними: 'соблаговолите', 'не угодно ли', 'прошу вас'. Тьфу!'.
Бессонов взял себя в руки, - нельзя давать волю эмоциям, - начал допрос:
- Ваше имя, фамилия?
- В паспорте все указано...
- Не советую вам вести себя подобным образом! Я спрашиваю не из праздного любопытства... Запираясь, вы усугубляете свою вину.
- Какую вину?
- Во-первых, ваш паспорт - фальшивый.
- Позвольте! - вскричал допрашиваемый.
- Не позволю! - отрезал Бессонов. - Мы проверим, разумеется, документ на подлинность, но это формальность... У меня глаз наметанный: фальшивку распознаю с одного взгляда. Пойдем дальше. Нам известны ваши подлинные имя и фамилия: Артур Штерн. Что скажете?
Лже-Бунич только усмехнулся.
- Смеетесь? Ничего - скоро будет не до веселья. Нам также известно, что вы являетесь участником террористической организации 'Народная воля'.
Ухмылка исчезла с лица допрашиваемого. Впрочем, внешне он оставался спокоен.
- У вас есть доказательства?
- Конечно. - Бессонов раскрыл лежащую на столе папку и достал оттуда фотографию. - Знаете этого человека?
Тот небрежно взял карточку, глянул, покачал головой.
- Впервые вижу.
- Ой, ли! Тогда почему же вы трижды за последний месяц встречались с этим господином - третьего, шестого и тринадцатого числа?.. Не помните? Я вам подскажу: в первый раз это было в биллиардном клубе на Гороховой, последующие два - в общественной бане, на Фонарном... Будете и дальше отпираться, господин Штерн?
Штерн-Бунич пожал плечами: мол, даже если и встречался, так и что?
- Если вы подзабыли - фамилия этого господина Соловьев. Активный участник террористического подполья. При этом - чрезвычайно неврастенический тип. Арестован по обвинению в двойном убийстве. Так вот. На допросе Соловьев показал, что является членом ячейки 'Народной воли', готовящей ряд покушений на видных государственных деятелей, и что вы, господин Штерн, состоите в означенной организации, а именно возглавляете так называемое 'боевое звено'. Желаете ознакомиться с его показаниями?
- Зачем? Читать заведомую ложь... Пусть подтвердит все на очной ставке!
Бессонов замялся. Соловьев уже никогда и ничего не подтвердит и не опровергнет - нынче ночью он покончил с собой в одиночной камере, вскрыв осколком стекла вены. Штерн, этого, конечно, знать не может. Хотя... В любом случае он, следователь, допустил промашку.
А Штерн почувствовал слабину.
- Заявляю: эти 'показания' сфабрикованы охранкой! Цена им - медный грош, ха-ха.
Он вел себя все более развязно. Следователь едва сдерживал нарастающее бешенство. 'И нас еще называют сатрапами, душителями свободы, палачами! Такие вот мерзавцы глумятся над правосудием. Во имя идей 'свободы и всеобщего равенства' они готовы устроить кровавую бойню со взрывами и стрельбой, и им плевать, что погибнут ни в чем не повинные люди, случайные прохожие, женщины, дети, - с горечью думал Всеволод-Бессонов. - Пройдоха адвокат, крючкотвор, в пух и прах разобьет на суде доводы обвинения, а двенадцать болванов-присяжных вынесут вердикт: 'Не виновен'. Штерн посмеется над нами и опять станет готовить покушения. Нельзя этого допустить'.
- Хорошо! Оставим, пока, в стороне вашу 'революционную' деятельность. Ответьте вот на какой вопрос: где были вы семнадцатого сего месяца от двадцати двух до половины первого ночи?
- Я... А в чем дело? Был у себя дома. И что?
- А то! Вас опять память подводит, господин Штерн. Вы находились не дома, а в 'номерах мадам Розэ', на шестой линии Васильевского острова. Тому есть многочисленные свидетели.
- Ну, был! Это никого не касается!
- Ошибаетесь, - покачал головой Бессонов.- Той ночью в заведении произошло убийство. Одну из девиц, некую Варвару Баранову, более известную под именем Лили, нашли под лестницей, задушенную. Как выяснилось, последней в живых ее видела горничная, которая показала, что вы господин Штерн, стояли на лестнице с мадемуазель Лили и вели беседу. И что вы, при этом, были очень возбуждены: размахивали руками, ругались...