Страница 15 из 67
Эльфрида Зибер пригляделась внимательнее. Сегодня выбрать место будет затруднительнее. При заупокойной мессе вечно так, родственники усопшего все ставят с ног на голову, нарушая установленный порядок. Три первых ряда оставлены пустыми, там устроились обе дочери, которых она узнала по виденным фотографиям. Разумеется, на правой стороне, чего же еще от них ждать?
Присутствовало и много других людей, которых она встречала в доме хозяина: коллеги, друзья, приятели. Явился даже бургомистр со своим пресс-секретарем. Да, господин Вахтер почитался важной персоной, не без гордости заключила Эльфрида. Краем глаза она заметила, как с левой скамьи ей машет Лиина Ридмюллер, она встречала ее на вечерах ветеранов общины. В других обстоятельствах Эльфрида непременно присоединилась бы к ней, но не сегодня. Сегодня она чувствовала себя в центре событий, почти родственницей покойному, и ей не пристало сидеть где-то в задних рядах. Поэтому она с достоинством заняла место позади дочерей Вахтера, правда, все-таки наискосок, по левую сторону. Едва сев, она вытащила носовой платок, громко всхлипнула и высморкалась. Дочери обернулись. Фрау Зибер кивнула им со скорбной миной глубоко потрясенного человека.
«Перед смертью надо будет составить завещание, чтобы этому пастору ни в коем случае не доверяли панихиду», — рассеянно думал Клуфтингер во время церемонии. Он остановился у колонны возле входа, и не потому, что мест не было. При желании он мог свободно сесть, хотя на заупокойную мессу пришло необыкновенно много людей, среди которых большую часть составляли любопытствующие, — все-таки дело-то громкое. Клуфтингеру просто хотелось дистанцироваться от всего происходящего, а стоя это казалось как-то надежнее. По крайней мере он так думал.
Пастор как раз начинал проповедь. Проповедь! На вкус Клуфтингера, столь высокого звания обращение этого служителя Божьего к пастве никак не заслуживало. Клуфтингер редко бывал в церкви, но гораздо чаще своих коллег. А все из-за участия в деревенском оркестре. Освящение знамен или другие подобные «события величайшей важности» требовали обряда благословения. Клуфтингер не имел ничего против. В благостной атмосфере храма ему лучше думалось, и необъяснимым образом именно во время службы. Подчас, когда его мучили неразрешимые вопросы, он пробовал приходить в пустую церковь. Эффект оказывался нулевым.
Зато когда в последние десять — пятнадцать лет альтусридский пастор читал проповеди, Клуфтингер имел замечательную возможность думать без помех, ибо все его речи оказывались словно скалькированы и не мешали медитации. Подчас пастор вдруг начинал свою проповедь с актуальных событий вроде терактов на Ближнем Востоке или скандальных теледебатов, но быстро сворачивал в наезженную колею. Прежде Клуфтингер еще вздрагивал и заставлял себя прислушиваться, но с течением времени привык к скатыванию в никуда и даже открыл тайну проповеди: речь священника зависела от церковных часов. Сначала он сам себе не поверил, но потом провел ряд экспериментов и выяснил: часы руководили пастором. Его выступление укладывалось ровно в полчаса. Проповедь, начиная с конца воскресной службы в одиннадцать до боя часов в одиннадцать тридцать, завершалась. И сегодня — Клуфтингер мог бы поставить на что угодно — все будет в точности так. С первых слов пастора он понял: все потечет в заданном русле, невзирая на личность усопшего, и можно спокойно отключиться и подумать о своем.
Первым делом он сосредоточился на присутствующих. Дочки Вахтера не выглядели такими экзальтированными, как у него на приеме. Возможно, только теперь, когда прошел первый шок, они полностью осознали происходящее. По крайней мере обе являли собой образец искреннего переживания — в отличие от остальных, которых снедало одно лишь любопытство. Разве что Эльфрида Зибер, которую он обнаружил в следующем ряду за ними, проявляла неподдельное сострадание.
Вон Барч в стильной темно-серой двойке, осевший где-то посередине, рядом с ним Шёнмангер-старший весь в элегантном черном. А справа от него, должно быть, младший, так же дорого одетый, но егозливый молодой блондинчик. Этого сынка, как определил Клуфтингер, он в церкви не видел ни разу. Было тут и множество незнакомых лиц. И неудивительно, не каждый день удается побывать на похоронах жертвы настоящего убийства. «Слетелись, как мухи на мед, черт бы вас всех…» — чуть не высказался вслух комиссар. Не найдя среди присутствующих больше никого, кто мог бы его заинтересовать, он устремил взор к сводам храма. Росписи всегда завораживали его. Он не смог бы сказать, насколько ценна эта живопись, в ней он не разбирался. Но она была величественной, это точно.
Его взгляд задержался на изображении святого Власия, чье имя носила церковь. Святой с нимбом над головой в развевающемся одеянии с епископским жезлом и двумя свечами склоняется к испуганному ребенку. Легенду Клуфтингер знал: Власий, помолясь, спас в темнице мальчика, подавившегося рыбьей костью. Случилось это где-то в четвертом веке. В религии Клуфтингер был как раз силен. Он даже помнил слова из молитвы, возникшей в результате этой истории, которыми пастырь благословлял в завершение: «По заступничеству святого Власия храни тебя Господь от болезней горла и всяких страданий».
И вот по иронии судьбы Вахтера отпевали именно в этой церкви. «Интересно, — подумал Клуфтингер, — а Вахтер когда-нибудь получал благословение Власия? А если и получал, то действует ли оно при удушении?» Поймав себя на том, что улыбается при сей крамольной мысли, он быстренько скроил на лице покаянное выражение и перешел к молитве.
Когда после проповеди пастор зашагал к выходу, Эльфрида Зибер низко склонила перед ним голову. «Как это было трогательно, — подумала она, — он всегда находит правильные слова. О Боге и о любви, и… ну, и много о чем, как полагается доброму пастырю». Она пропустила вперед дочек хозяина и впритирку к ним пристроилась в похоронную процессию. На выходе она приметила комиссара, с которым вчера имела беседу в полиции, и собралась поприветствовать его, но тот оказался проворнее и исчез из виду. А когда она вышла из церкви, полицейский уже оказался занят разговором с бургомистром. И ей ничего другого не оставалось, как, опустив глаза, проследовать за священником на кладбище.
Клуфтингер действительно воспользовался преимуществом своей позиции и первым выскользнул за двери. Он хотел не только остаться неприметным, но и держать в поле зрения всех выходящих из церкви. Вопреки его надеждам все-таки начал сеять мелкий дождь. Клуфтингер поднял ворот своего пиджака — жена определенно нашла бы это слишком вольным для данной ситуации. Но ему сейчас стало важнее остаться сухим, чем соблюсти приличия.
На площади перед храмом собралась группа людей, которые пришли на похороны, но воздержались от посещения службы. По-видимому, они знали велеречивую манеру пастора. Клуфтингер окинул взглядом подчеркнуто элегантно одетых мужчин и женщин, предположив, что они из гольф-клуба, членом которого являлся Вахтер. Он кивнул им в знак приветствия, но ответа не получил.
Внезапно комиссар почувствовал на своем плече чью-то руку.
— Так и думал, что встречу тебя здесь, — раздался бодрый басок.
Голос принадлежал Паулю, первой трубе их оркестра. Клуфтингер выдохнул. Он, конечно, обрадовался, встретив хоть одно знакомое лицо, но с другой стороны, прекрасно осознавал, что за этим последует. И оно не заставило себя ждать.
— Слушай, — Пауль понизил голос, крепче сжимая плечо, — как там у вас с расследованием? До чего-то докопались?
Клуфтингер сокрушенно посмотрел в его ясные глаза:
— Ты ведь знаешь, я не могу об этом говорить.
— Да ладно тебе! Я всего-то хочу узнать, есть ли у вас подозреваемый и все такое.
— Мы разрабатываем несколько версий, ничего более конкретного сказать не могу.
Клуфтингер поймал себя на том, что заговорил в духе пустопорожних заявлений для прессы своего начальника Лоденбахера.