Страница 75 из 100
Они отправлялись в путь, когда солнце заходило за гору, и прятались среди спутанных увядших гаоляновых стеблей, глядя, как огромное солнце, похожее на приплюснутый кровавый блин, потихоньку опускается за горизонт. Казалось, что по белому льду в низине кто-то разбрызгивал алую кровь. Трупы людей и собак, раньше наполовину скрытые водой, теперь торчали изо льда, мёртвые псы, как и мёртвые люди, скалили зубы. Набившие животы вороны летели к деревне, размахивая золотисто-красными крыльями. Там на высоких деревьях они свили себе гнёзда. В низине мерцали блуждающие фосфорные огоньки — через несколько десятков лет в пасмурный день здесь их будет великое множество, а тогда всего лишь около десятка. С ног до головы одетые в собачьи шкуры мехом наружу, дедушка и отец скорее походили на собак, чем на людей. У отца разыгрался аппетит, и он с жадностью пожирал блины из гаоляновой муки, в которые была завёрнута собачатина, щедро приправленная крупинками соли. Дедушка велел ему чавкать потише — боялся, как бы их не услышали низко кружившие в небе дикие гуси. Он объяснил, что у гусей очень острый слух, с подветренной стороны они могут услышать за десять ли, а против ветра — за пять. Отец не поверил и продолжил лакомиться блинами с собачатиной, но уже не чавкал. Солнце закатилось, между небом и землёй клубился фиолетовый туман, белый лёд искрился матовым блеском. В стае было больше сорока гусей, они с громким гоготом реяли в небе, и в этих звуках звучала скорбь. Отец вспомнил свою мать, мою бабушку. Тут он выпустил газы, очень зловонные, и дедушка, прикрывая нос, тихо выругался:
— Ты жри-то поменьше!
Отец улыбнулся:
— Воняю, как псина!
Дедушка ущипнул отца:
— Сейчас я тебе наваляю, негодник мелкий!
Тут гуси полетели над ледяной гладью, вытянув шеи и опустив ноги. Они перестали гоготать, и было слышно, как от трения шуршат перья на крыльях. Дедушка с отцом задержали дыхание, глядя, как сначала сел первый гусь, а потом и вся стая. Они неуклюже ковыляли по льду всего в десяти шагах от того места, где прятались отец с дедушкой. Затем стая сбилась в кучу, а один гусь остался стоять в одиночестве поодаль, задрав голову и выпятив грудь, как часовой на дежурстве. Небо и земля стали золотистыми, как шкурка мандарина, а потом небо приобрело стальной оттенок и наконец почернело. Зажглись семь или восемь звёздочек. Они мерцали, но на поверхности льда их отблески были не заметны, а стая гусей превратилась в размытое пятно. Тут дедушка раздул тлевшие в закрытом крышкой жестяном ведре сухие гаоляновые стебли, дозорный гусь подал сигнал тревоги, вся стая встрепенулась и взлетела. Всё произошло не так, как гласило предание: охотник должен схорониться, потом разжечь огонь, дозорный крикнет, стая проснётся, посмотрит, но не увидит никаких движений и продолжит спать, и если повторить так три раза, то птицы решат, что дозорный подаёт ложные сигналы тревоги, они всем скопом накинутся на него и начнут клевать, а охотник, воспользовавшись неразберихой, может изловить нескольких гусей голыми руками. Возможно, в этом и есть здравый смысл, но на деле всё пошло совсем не так. Нельзя исключить, что такое срабатывает пару раз на десять тысяч случаев. Забавная рекомендация, но далеко не столь эффективная, как придуманная отцом техника «выуживания гусей». Вот что отец рассказывал матери в хибарке:
— Краса, мы пойдём выуживать диких гусей. Нужно из иглы сделать рыболовный крючок, нанизать на него кусок варёного собачьего мяса, а сам крючок привязать к длинной леске. Первый гусь проглотит крючок, он у него выйдет из гузки, второй гусь проглотит крючок, и он снова выйдет, потом третий, четвёртый, пятый и так далее. Потом надо просто потянуть за жердь, к которой привязана леска, и вот гуси уже на крючке. Как тебе идея?
Мать воскликнула:
— Ты собачатины объелся, вот в голове и помутилось!
Когда стая испуганно взлетела, отец бросился вперёд и чуть было не поймал одного гуся за ноги, но не удержал. На следующий день они пошли с винтовкой и довольно быстро пристрелили трёх гусей, вернулись, ощипали начисто, выпотрошили и сварили. Когда гуси были готовы, они вчетвером уселись вокруг котла и лакомились гусиным мясом, а мать пересказала отцовский способ «выуживания» гусей, и все хором расхохотались. Ночью поднялся ветер, который дул с полей, шелестя гаоляном, в небе кричал одинокий гусь, издалека смутно доносился собачий лай. Мясо гусей имело привкус зелёной травы, оно было жёстким, да и вообще ничего особенного.
Зима миновала, пришла весна. Тёплый юго-восточный ветер дул всю ночь, а на утро на реке Мошуйхэ начал трескаться лёд. На плакучих ивах неожиданно проклюнулись почки размером с рисовые зёрнышки, на персиковых деревьях набухли розовые бутоны, давно уже прилетевшие ласточки парили над речкой и низиной, дикие зайцы спешили найти пару, трава расширяла свои зелёные владения. После нескольких весенних дождей, скорее напоминавших туманы, дедушка с отцом сбросили с себя собачьи шкуры. На чёрной земле дунбэйского Гаоми день и ночь всё росло и шумело.
Дедушке и отцу, у которых за зиму налились мышцы, не сиделось в хибарке. Они бродили по насыпи вдоль Мошуйхэ, ходили туда-сюда по каменному мосту через реку, стояли перед могилами бабушки и бойцов из дедушкиного отряда.
— Пап, давай подадимся в Восьмую армию, — предложил отец.
Дедушка покачал головой.
Солнце ярко светило с самого утра, на небе не было ни облачка, дедушка с отцом стояли перед бабушкиной могилой, не произнося ни слова.
Они увидели, как с северного края насыпи в их сторону с топотом мчатся семь коней, на которых сидят всадники очень странной наружности, с выбритыми над лбом головами, а возглавляет отряд смуглый здоровяк с огромной чёрной родинкой вокруг правого глаза. Это был командир «Железного братства», известного на весь дунбэйский Гаоми, по прозвищу Чёрное Око. Ещё когда дедушка был разбойником, Чёрное Око уже успел прославиться. Тогда пути разбойников и «Железного братства» не пересекались, как говорится, речная вода колодезной не помеха, но дедушка в глубине души презирал Чёрное Око. В начале зимы двадцать девятого года дедушка и Чёрное Око вступили в рукопашный бой в клубах пыли на берегу реки Яньшуй, Солёной реки, но так и не смогли тогда решить, кто же победил.
Семь коней подъехали к бабушкиной могиле. Чёрное Око натянул удила, его скакун остановился, встряхнул гривой, а потом опустил голову и начал жевать сухую траву на насыпи.
Рука дедушки невольно легла на блестящую рукоять японского пистолета. Чёрное Око, уверенно сидя на коне, воскликнул:
— Никак командир Юй!
Дедушкины руки задрожали.
— Он самый!
Дедушка с вызовом уставился на Чёрное Око, а тот глуповато хохотнул пару раз, спрыгнул с лошади и, стоя на насыпи, сверху вниз посмотрел на бабушкину могилу:
— Померла?
— Померла.
Чёрное Око сердито выругался:
— Твою ж мать, такую хорошую бабу загубил!
Глаза дедушки блеснули недобрым огнём.
— Если б тогда она со мной осталась, то не лежала бы тут, — сказал Чёрное Око.
Дедушка вытащил пистолет и собирался в него выстрелить.
Чёрное Око спокойно сказал:
— Если ты такой храбрый, так за неё отомсти, а если меня прикончишь, значит, кишка-то тонка.
Что такое любовь? У каждого человека найдётся свой ответ. Это дьявольское чувство замучило насмерть бесчисленное количество удальцов и скромных красивых девушек. На основании истории любви моего дедушки, бурной страсти отца и по опыту собственной бледной любовной пустыни я вывел железное правило любви, которое подходит всем трём поколениям нашей семьи. Первый элемент, порождающий любовную лихорадку, — сильнейшая боль: из пронзённого насквозь сердца сочится жидкость наподобие смолы; свежая кровь, что выделяется из-за любовной боли, вытекает из желудка, течёт через тонкий и толстый кишечник, а потом превращается в чёрный, как дёготь, кал и выводится из организма. Второй элемент, порождающий жестокую любовь, — бездушная критика: люди любят друг друга, но при этом с радостью сдирают друг с друга кожу, и биологическую, и психологическую, духовную и материальную, обнажая сосуды, мышцы, пульсирующие внутренние органы, чёрные или красные сердца, а потом любящие кидают сердца друг другу, а они сталкиваются в воздухе и разбиваются вдребезги. Третий элемент, порождающий ледяную любовь, — это долгое молчание: холодность замораживает любящего до состояния эскимо, сначала его выстужают на холодном ветру, потом на снежной равнине, после этого бросают в ледяную речку, затем помещают в современный холодильник и, наконец, вывешивают в морозильной камере, где хранятся свинина и рыба. Поэтому у настоящих влюблённых лицо покрыто инеем, температура тела снижается до двадцати пяти градусов, они могут только клацать зубами, но не в силах говорить — и дело не в том, что они не хотят говорить, просто уже не могут, а другие думают, будто влюблённые притворяются немыми.