Страница 6 из 102
По правде говоря, внешне она была довольно красивая. Высокая худощавая блондинка с тонкими чертами лица, чем-то смахивающая на Николь Кидман. Это у отца на женщин вкус такой. Потому что у мамы и Аллочки во внешности много общего. Только мама была пониже ростом, носила короткие стрижки, говорила то, что думает, не скромничала и не мялась, как та.
— Вот так, — Аллочка проделала непонятные манипуляции с моими волосами. — Если чёлочку набок зачесать, то пластырь почти не заметно.
В ту же минуту передо мной возникла дымящаяся тарелка с тушеной капустой, от одного запаха которой аппетит совершенно пропал.
— Ешь давай, — распорядилась бабушка.
У бабушки были медные, забранные наверх волосы, тонкие нарисованные черные брови и отличная для семидесяти лет осанка. В детстве она напоминала мне Фрекен Бок из старого мультика про Карлсона, только значительно худее. Бабушка работала в какой-то вузовской библиотеке и считала себя очень современной.
— Не хочу, спасибо, — я отодвинул тарелку.
— Как? — она недоумевающе уставилась на меня.
— Аппетита нет, — не мог же я вот так в первый день сказать, что в принципе терпеть не могу любые тушеные, пареные или жареные овощи. Хотя и понимал, что такую еду мне теперь будут совать каждый день. Они тут все были фанаты рагу, фаршированных перцев, голубцов и прочей гадости.
— Так, — бабушка вытерла руки о фартук и, схватив меня за подбородок, заглянула в глаза. От неё пахло горячим маслом и жидкостью для мытья посуды. — Голова кружится?
— Нет.
— Тошнит?
— Нет.
Однако мои ответы, похоже, её совершенно не интересовали.
— Алла, ну-ка померь ему давление. Вдруг сотрясение.
Аллочка, сидевшая возле меня и тщетно пытавшаяся запихнуть в забитую до отказа коробку с лекарствами остатки пластыря, тоже пристально уставилась мне в глаза, словно намереваясь сквозь них пробраться в мозг.
— Валентина Анатольевна, если даже и сотрясение, то на давлении это никак не сказывается.
— Всё равно, — настаивала бабушка. — Такими вещами не шутят.
— Не нужно давление, — я отодвинул тарелку ещё дальше и встал. — Лучше полежу.
— Правильно, ложись, — закивала бабушка, и её пучок смешно запрыгал. — А я тебе сейчас пустырник заварю.
Я действительно мечтал поскорее упасть в кровать, чтобы хоть как-то переварить события прошедшего дня, однако впереди меня ждало самое суровое испытание.
Дятел был моим ровесником, даже на три месяца старше, но выглядел мелким, а по поведению тянул в лучшем случае класс на седьмой. Прежде я встречался с ним раза два в год, на днях рождениях отца и бабушки. Папа всегда горел безумной идеей нас подружить. Но как можно подружиться с человеком, который напрочь вываливается из общепринятой системы координат? В первый раз я увидел его в десять лет и сразу же понял — отстой. Весь бледный и дохлый, как жертва фашизма, он тошнотворно сюсюкался с отцом и был не в состоянии шагу ступить без одобрения взрослых. А меня вечно терроризировал своим малышовым конструктором в большом желтом ящике, машинками и наклейками.
Мама говорила, что Ваня очень несчастный мальчик, потому что в детстве переболел какой-то дурацкой фигней, и после этого у него теперь случаются приступы эпилепсии. И чтобы я никогда не грубил ему, не обижал и не ссорился. Поэтому раньше я вообще не хотел оставаться с ним наедине. Боялся, что он ни с того ни с сего вдруг упадет и начнет биться в судорогах с пеной у рта.
Из-за этой болезни он в школу до четвертого класса не ходил, и когда они с Аллочкой переехали к папе, бабушка с ним сама занималась, чтобы он по программе нужный класс догнал. С тех пор, его просто переклинило на учёбе, со слов бабушки, у него по всем предметам, кроме физры были пятерки, и хотя бабушка всегда всё сильно преувеличивала, в случае с Дятлом я ей безоговорочно верил.
Только одно дело изредка видеться, а другое — спать нос к носу, ходить в одну ванну и делать уроки в общей комнате.
Я прозвал его Дятлом потому, что как-то на дне рождения у бабушки папа шутил, что люди делятся на три категории: на сов — тех, кто встает поздно, жаворонков, которые ложатся рано, и дятлов, из-за которых совы встают рано, а жаворонки ложатся поздно. И что Ваня у них вот такой дятел. Вечером не может угомониться — со всевозможными разговорами пристает, а в выходные по утрам вскакивает раньше бабушки и ходит дверьми хлопает, чтобы все поскорее проснулись и завтракать сели. Этим папа хотел сказать, что Дятел невероятно общительный и компанейский парень, и они все никак не могут понять, отчего это у него в школе с друзьями не складывается, чем насмешил меня так, что я аж куском колбасы подавился. Мне-то как раз было всё ясно. И с возрастом ничего не изменилось.
В свои семнадцать Дятел носил однотонные унылые «сорочки», которые ему бабушка покупала на «Большевичке», и застегивал их на все пуговицы под самое горло, слушал отстойные завывания доисторических персонажей типа Джо Дассена и Демиса Руссоса потому, что их любила Аллочка, и разговаривал папиными фразами: «позвольте не согласиться», «будьте любезны», «моя позиция в этом вопросе» и всё в таком духе.
Он жалко лыбился по любому поводу, а если вдруг огорчался, то только нервно моргал, точно у него в мозгу короткое замыкание случалось.
Дятел был копией Аллочки: златокудрый и ясноглазый, с такой же милой, сладкой улыбочкой и ямочками на щеках. Посмотришь на него, точно банку сгущенки за раз слопал.
У меня тоже светлые глаза, но волосы темные и я, слава богу, похож на отца. А Борян, ну у него всегда воспаленная фантазия, считал, что я похож на внебрачного сына Питера Паркера и молодого Кристиана Слейтера. Я несколько раз пытался выяснить какого Питера Паркера он имеет в виду, но Борян лишь отвечал, что речь не про актеров, а про сам персонаж: Человека-паука.
А ещё у Дятла была мания таскаться повсюду с книжками и заводить заумные беседы. Я тоже любил книжки, быть может, не меньше, чем кино или музыку. Но я читал для того, чтобы окунуться в какую-то другую жизнь, чтобы увидеть то, чего никогда не видел, почувствовать то, что никогда не чувствовал, а Дятел читал для знаний. Пачками поглощал всевозможную научную литературу и всё подряд оттуда запоминал.
Как только я вошел в комнату, которая, после того, как для меня поставили дополнительную кровать, стала узкой и похожей на спальный вагон, Дятел тут же отложил в сторону очередную «энциклопедию».
— Сильно ударился?
— Ты о чем?
— Ну, о стекло в салоне. Больно было?
— Очень. Теперь вот голова кружится, — я обессиленно свалился на свою кровать через узкий проход от него и сразу же отвернулся к стенке.
— Знаешь, я тоже один раз об угол двери стукнулся. Вот такущая шишка была и вздулась за несколько секунд. Так смешно!
Смешно ему. Получил бы кроссовкой по морде, вот тогда бы я посмотрел, как бы он смеялся. Перед глазами одно за другим закрутились недавние события. Как я шел и думал про свечки, как пакет оборвали, и как я наплел на ходу про корейский «антивор». Потом вспомнились коленки той красивой девушки.
— А в прошлом году на меня книжная полка упала. Представляешь? Правда она пустая была, ударила не сильно, но ссадина всё равно ещё долго потом не заживала. Вот здесь, посмотри.
Оборачиваться не собирался. Сиаоми остался у папы, музыку не послушаешь, да и голова реально гудела, а ребра немного ныли.
— Дай спокойно полежать.
— Ладно, — Дятел рьяно зашелестел страницами.
И всё же мама не должна была так поступать. Мы с ней семнадцать лет жили под одной крышей, ругались порой, но редко, даже несмотря на то, что она у меня вспыльчивая. Это её работа такой сделала. Бывало, говорит по телефону, и слышу, как кто-то ей в трубку орет, а она, хоть и злится, грубо отвечать не может, потому что это клиент и с ним нужно вежливо. Зато как закончит, так давай меня прессовать, что, мол, свинарник в комнате развел или что чашку в гостиной оставил. И папу прессовала. За что не помню. Только ругань помню. А стоило им развестись, как отношения у них сразу наладились.