Страница 56 из 122
- А люди? - спросил Терентьев.
- В западном штреке, в дыму, осталась половина артели…
Лисицын тоже вышел. Заметил в конце коридора спешащего Терентьева, пошел следом за ним.
Он был взволнован. Где-то близко, под землей, люди борются со смертью. И то, что все вокруг него бегом кинулись, чтобы помочь им в беде, и этот набатный звон колокола - все усиливало в нем чувство тревожной приподнятости. Его личные заботы сейчас словно отступили на второй план.
Во дворе уже стояли два громоздких крытых фургона с оконцами по бокам, выкрашенные в серый цвет. В каждый было запряжено по паре крупных лошадей. Кучера на козлах держали вожжи наготове. Человек восемь или девять из спасательной команды торопливо всовывали в дверцы фургонов разные ящики, свертки брезента, носилки.
Не прошло минуты, как все спасатели сами вскочили за дверцы, и оба фургона покатились к воротам. В окошечко переднего из них, уже в момент отправления, выглянул Терентьев. Улыбнувшись издали Лисицыну, он крикнул:
- Ко мне заходите! - и протянул руку в сторону от спасательной станции. - Прошу меня там подождать! Сюда, налево…
Дальше был слышен только грохот колес. Фургоны скрылись за воротами.
А колокол, висевший на кронштейне у крыльца, давно затих. От него по ступенькам спускался чернобородый, небольшого роста мужичок. Хромая, он пошел через пустынный теперь двор по направлению к конюшне. Дошел было туда, но вдруг вернулся - заковылял к Лисицыну. Снял перед ним картуз:
- Заведующий наш велели вам до них на квартиру идти. Вон, калитка в заборе - они за калиткой живут. Там и квартира ихняя.
Лисицыну хотелось спросить у этого хромого, часто ли случаются такие выезды на шахты. Однако по свойству своего характера он был неразговорчив. Помолчав, он кивнул и не спеша двинулся к калитке.
…Жена Терентьева, Зинаида Александровна, не сразу могла решить, что представляет собой пришедший, нужно ли принять его как гостя, как равного, или просто он второстепенный посетитель, какой-нибудь мелкий торговый агент. Судя по одежде, подумалось ей, он вряд ли может быть гостем.
- Посидите, пожалуйста, здесь, - сказала она Лисицыну. - Вы к Ивану Степановичу, наверно, по делу?
- По делу, - подтвердил он.
- Ну вот, и побудьте здесь. Пожалуйста. Ждать придется долго. - Она ушла.
Лисицын сидел в гостиной до вечера, потом его позвали ужинать - стол был накрыт для него одного. Наконец толстая кухарка показала ему застекленную веранду, где на кушетке была приготовлена постель:
- Туточки лягайте. Чи буде завтра Иван Степанович, чи ни.
Утром он уже успел одеться, когда на веранду заглянул сам Терентьев:
- Вы что, не спите, батенька? Ну, милости просим к столу.
- А как вчера на шахте?… - забеспокоился Лисицын.
Иван Степанович ответил: всех людей благополучно вывели из дыма, и пожар потушен.
За-завтраком Зинаида Александровна была веселой и внимательной, не такой, как вчера. Она кокетливо ухаживала за Лисицыным и посматривала на него, словно на живого графа Монте-Кристо. Тридцать лет прожила, и вдруг - на тебе! - из мира таинственных приключений.
Кроме нее и Ивана Степановича, за столом сидела остроносая старуха, которую они оба называли тетей Шурой.
Окна столовой выходят в сад, окруженный высоким забором. В саду серые от пыли акации. А небо сегодня не мутное, а голубое, и сквозь гущу пыльных листьев пучками стрел пробиваются солнечные лучи.
Взгляд Лисицына снова задержался на стене, где в легкой рамке под стеклом - великолепный, акварелью сделанный портрет красивой девушки. Ясная улыбка с налетом озорства сочетается в ее лице с выражением далекой от улыбки мысли и чего-то одухотворенно теплого, в то же время женственно-милого.
Зинаида Александровна заметила, куда Лисицын поглядел.
- Нравится вам? - засмеялась она. - О, это Зоя, Ванина сестра. Недавно замуж вышла, в Москве живет. Муж ее, говоря кстати, - крупнейший адвокат. В Москве один из самых видных. Молодая женщина, эффектная, богатая.
А Терентьев рассказывал о вчерашнем пожаре. Бранил порядки на скверном рудничке - «Святом Андрее».
- Когда остановили вентиляцию, - сказал он, прихлебывая из чашки кофе, - удалось вплотную подойти к горящему креплению. Вот там я вспомнил о вас, Владимир Михайлович, в самом, знаете, пекле… Не обидитесь на меня за это, а?
- А что такое? - спросил Лисицын.
- Я мог бы вас к себе помощником пригласить. Испытать не угодно - недельку-другую на пробу? Служба, конечно, для отчаянных голов. Но, кажется, остальное все… И время свободное будет у вас в избытке, и место… и ток электрический к вашим услугам. Как вы отнесетесь к этому?
- А я аппаратов спасательных не знаю. Я сумею?
- Научитесь! Не боги горшки обжигают!
4
Очень скоро он в совершенстве разобрался во всех деталях горноспасательной техники. Надевал большой, как водолазный скафандр, шлем с кислородным аппаратом. Ходил в этом шлеме по двору, переносил с места на место тяжести, лазил в нем по лестнице на крышу дома.
- Хорошо, лучшего не надо! - похваливал его Терентьев. - Вот, значит, и в шахте так же сможете работать. Вот и упражняйтесь.
И Лисицын упражнялся.
А на восьмой день он уехал к отцу Зинаиды Александровны - ее отец был начальником штейгерского училища. Привез ему два письма: одно, запечатанное, от дочери и другое, открытое, от зятя.
«Дорогой и глубокоуважаемый Александр Феоктистович! - было сказано в письме Терентьева. - Обращаюсь к вам с просьбой. Податель сего, мой друг Владимир Михайлович Поярков, учился вместе со мной в Горном институте, но по какому-то недоразумению был исключен с четвертого курса. Позже он управлял рудниками в Сибири, приобрел там значительный опыт. Отлично знаю Владимира Михайловича и полностью ручаюсь за него. Покорнейше прошу, я весьма в этом заинтересован, помочь ему экстерном получить диплом штейгера. Необходимые знания у него имеются, речь идет только о формальностях. Приглашаю его на работу к себе помощником, для чего срочно требуется диплом».
Александр Феоктистович прочел письмо и благожелательно хмыкнул: «Ну что ж…»
Так мещанин Поярков стал горным техником - штейгером, как тогда называли.
«Все вынесу, все преодолею»,- думал Лисицын.
С чуждой ему прежде расчетливостью он прикидывал в уме, сколько денег он будет зарабатывать, какую часть отсюда станет расходовать на повседневные опыты и в какой срок накопит сумму, достаточную для постройки первой из своих промышленных моделей.
Когда он приехал в Харьков взять с хранения оставленные там три ящика лабораторных принадлежностей и книг, носильщик на вокзале, у дверей багажного пакгауза, его уговаривал:
- Напрасно утруждаете себя, господин. Мы дорого не возьмем. Мы на тележке. Ведь гляньте - вон вам куда, в другой конец…
- Нет, я сам! - сказал Лисицын, взвалил ящик на плечо и понес. И чувствовал при этом, что каждый сэкономленный полтинник приближает время будущего торжества его открытия.
В Харькове же он успел обойти полгорода, купить целую кучу необходимых ему вещей: реактивы в банках, колбы, часовые стекла, угли для дуговых ламп. Случайно увидел трехходовые краны большого размера - тоже купил; ими он сейчас как бы начинает подбирать комплект частей первой своей промышленной установки. Все вещи, упакованные для него в магазинах, в несколько приемов принес на вокзал.
На площади перед вокзалом медленно прохаживались два каких-то, по виду судя, интеллигентных коммерсанта крупного порядка. Один из них - в пенсне - поддерживал другого под руку и с ожесточением рассуждал о политике:
- Авторитет правительства!.. Послушайте, Исидор Федорович, куда идет Россия? Полутора лет не прошло со дней тех страшных забастовок, что после событий на Лене, а в Кронштадте матросы снова подняли бунт. Только и читаешь: в Николаеве была стачка, в Баку… Господи, мы хотим спокойно жить. А на промыслах в Грозном пять тысяч рабочих бастовали. Вы поймите: пять тысяч! Куда мы докатимся?