Страница 36 из 122
Взволнованность профессора передалась студентам. В огромной аудитории стало тихо, был слышен лишь шелест страницы в профессорских пальцах. И Сапогов читал дальше:
- «Стараясь познать бесконечное, наука сама конца не имеет и, будучи всемирной, в действительности неизбежно приобретает народный характер… Потребность же подготовки и призыва к разработке истинной науки для блага России - очевидна, настоятельна и громадна».
После лекции студенты окружили профессора. Он любил разговаривать с ними запросто.
Сегодня Сапогов, остановившись в коридоре, продолжал делиться с молодежью своими взглядами. От этих взглядов изрядно веяло крамолой. По его мнению, страна наша велика и обильна, но порядок в ней еще не весьма хорош. Науке и промышленности трудно развернуться на всю силу. Владелец предприятий у нас еще порой бывает в положении, зависимом бог знает от кого. Эх, развязать бы полностью промышленнику руки - как расцвела бы Россия!
- Георгий Евгеньевич, - перебил его Гриша, - а про Лисицына ничего не слышно?
Профессор пожал плечами:
- Ничего. Я пытался узнавать. Все как в воду кануло!..
2
Зима кончилась так же незаметно, как началась. Прошел лед на Неве, зазеленели деревья на набережной.
Приняв у Зберовского последний зачет, Сапогов дружелюбно на него взглянул, поздравил с переходом на четвертый курс. И вдруг предложил:
- Знаете что? Совет съезда горнопромышленников просит прислать в лабораторию на донецкие рудники одного студента. В Южно-Русское акционерное общество. До осени. Не угодно ли поехать?
Гриша вспомнил недавнюю ссору в мансарде. Земляки друг с другом уже совсем не разговаривают. Обросимовским гимназистам на лето репетитор не нужен, будут отдыхать. А кроме Нижнего Новгорода и Петербурга, ему еще бывать нигде не приходилось.
- Спасибо, Георгий Евгеньевич, с каким удовольствием поеду! Вот спасибо! Поеду, конечно.
…Войдя в вагон третьего класса, грязный, пахнущий карболкой, он почувствовал себя так, будто поднялся на борт корабля, отплывающего в неведомые страны. Стоит ли думать о душном сумраке вагона, если впереди зовет и манит солнечный, прекрасный мир?
Что представляется ему - где он будет послезавтра? «Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии…»
В фонарях над дверями мигали огарки свечей. Зберовский залез на верхнюю полку, постелил шинель и лег, сунув тощий парусиновый чемодан под голову.
Внизу расположились угрюмый парень с гармошкой, женщина с плачущим ребенком. Немного позже другую верхнюю полку, напротив, заняла девушка, по-видимому курсистка.
Увидев ее, Зберовский растерялся. У девушки были тонкие черные брови, длинные ресницы, прикрывавшие глаза. Грише показалось, что краше ее он не встречал еще никого.
Через минуту, осмелев, он двинулся к краю полки и спросил:
- Вы, коллега, не химичка случайно?
Девушка посмотрела ясными глазами, улыбнулась, опустила ресницы.
- Нет, я на Высших медицинских курсах.
На. ходу поезда вагон позвякивал, скрипел, раскачивался; огарки в фонарях то вспыхивали желтоватым светом, то потухали.
- Билеты ваши приготовьте! - объявил появившийся внезапно кондуктор. - Куда едете, барышня?
Гриша не поверил собственным ушам: девушка назвала станцию, до которой надо ехать и ему. Его будто жаром обдало: «Судьба!»
Через полчаса он знал уже, что спутницу зовут Зоей Терентьевой; ее старший брат - инженер на руднике; там она будет жить целое лето.
А весь следующий день они простояли бок о бок у окна. Ветер трепал их волосы. Они говорили, пели, хохотали, кричали друг другу о чем-то. Пассажиры посмеивались, глядя на них.
Разве теперь ей и даже всем без слов не очевидно, что для него она - единственный, неповторимый и самый нужный, самый близкий человек?…
К концу третьих суток пути они приехали.
Поезд остановился на маленькой станции. Водонапорная башня, запертый на замок сарай, несколько каменных домиков, окруженных кустами. Со всех сторон - степь. За степью только-только закатилось солнце, на западе над горизонтом безмятежно светит яркая золотая полоса.
Гриша шел следом за Зоей. Нес лакированную круглую картонку, чемодан, свою шинель и женское пальто, чайник и тяжелую корзину, перевязанную ремнем.
- Ваня! - воскликнула Зоя и побежала, прыгая через рельсы.
Навстречу им спешил, конечно, ее брат. Он был смуглый от загара, бритый, в чесучовом пиджаке. Фуражка же на нем форменная, с молоточками, но без кокарды, откуда видно, что он - горный инженер на частной, а не на казенной службе.
Зоя, подбежав, целовалась с братом, - а чтобы целоваться, чуть привстала на цыпочки. Наконец она обернулась назад:
- Знакомьтесь, господа. Вот - Гриша, мой хороший приятель.
Зберовскому, пока они были в вагоне, все казалось проще. Сейчас он неожиданно заробел. Вдруг почувствовал себя желторотым юнцом. К тому же обе руки у него заняты вещами. Сперва он вообще не нашелся, что сказать. Лишь растерянно переступал с ноги на ногу.
Иван Степанович рассмеялся:
- Батенька мой! Да эк она вас нагрузила! - И почти силой отнял у Зберовского корзину и пальто.
Из-за станционных домиков к ним подкатил высокий, несуразный экипаж, запряженный парой лошадей. Экипаж напоминал ладью на колесах.
Иван Степанович бросил кучеру:
- Вещи прими! - И пригласил Зберовского: - Садитесь в коляску. Вы к нам, надеюсь? Прошу!
- К нам, к нам, - вмешалась Зоя. - Пусть у нас хоть до завтра побудет.
Еще больше застеснявшись, Гриша начал объяснять, что здесь он, собственно, по вызову Южно-Русского общества каменноугольной промышленности; ему надо срочно посетить лабораторию; профессор Сапогов велел…
- Ну, если очень уж торопитесь, завтра вас туда и отвезем, - сказал Иван Степанович. - Пожалуйста, батенька, без церемоний!..
После захода солнца небо быстро темнело. Зажглись звезды. Лошади бежали крупной рысью, - коляску встряхивало на ухабах. Степь вокруг благоухала горьковатым, пряным запахом полыни.
Гриша уже не помнил о своем недавнем смущении. Его будто снова подхватила прежняя волна удач и радостей. Он вглядывался в темноту, в которой чудилось притаившееся счастье, какие-то загадки, оживающие смутные мечты.
Вдали красными огнями полыхает зарево.
- Вон, где огни, - коксовые печи, - говорит Иван Степанович, обращаясь к Грише. - Там ваша лаборатория по соседству. А наш рудник - слева. Называется - Харитоновский рудник. Рудничишко скверный, к слову доложу… Смотрите, шахтеры ночной смены идут!
Во тьме, возле еле видного бугра, медленно движется цепочка негаснущих, слегка колеблющихся искр.
- Шахтеры - каждый с лампой?
- Да, каждый с лампой.
Ехали долго, но Грише хотелось, чтобы это никогда не прекращалось: теплый-теплый вечер, дробно выстукивают копыта лошадей, сказочные огоньки, и на душе - ощущение близости Зои. И вон она сама. Временами ее голос, смех. Светится ее белое платье.
А в воздухе теперь нет аромата полыни. Пахнет каменноугольным дымом.
Из мрака точно вырываются и снова исчезают очертания бедных построек, вдруг - силуэт большого здания, опять - избушечки вроде землянок. Где-то тяжко охает паровая машина…
И лошади и колеса экипажа разом остановились.
- Вот мы и дома, - сказала Зоя.
Вероятно, их ждали. С крыльца, с фонарем в руке, сбежала остроносая старуха, дальняя родственница Терентьевых; звали ее тетей Шурой. За ней следом - толстая, огромная кухарка. Обе, вскрикивая, кинулись к Зое. Шумят, обнимают. Кухарке кажется, будто Зоя похудела за зиму:
- Он, барышня! Чи не кормилы вас в Петербурзи, чи як?
Все вошли в дом, а восклицания и здесь еще продолжались.
В просторной столовой на стенах висели копии с трех известных картин. Посередине - стол, поодаль - дряхлое пианино.
Кучер внес вещи, и Иван Степанович отдавал ему какие-то распоряжения. Зберовский краем глаза оглядывал всех. О нем пока словно позабыли.