Страница 16 из 21
Пятый день.
Наутро, объявил родителям, что в школу не иду. Дела! Мама попыталась возмутиться и выяснить причину. У нее пунктик – нет никакой уважительной причины для пропуска учебы или работы. Нытье про головную боль, температуру, боль в животе – не прокатит. Наверное, только госпитализация в больницу заставит ее смириться. Заявление о том, что директор школы в курсе моих дел и поддержка отца заставили ее смириться.
– Совсем большой стал, – то ли огорчилась, то ли констатировала она.
На автовокзале купили билеты на ближайший рейсовый автобус, следующий в нужном нам направлении. Через некоторое время мчались мимо заснеженных полей и лесов за приключениями. Я не знал, где нам выходить (ведь карт Гугл нет), поэтому пришлось просить водителя остановить в нужном месте. Остановившись на безымянном перекрестке, он махнул рукой в нужную нам сторону. По не наезженному, заваленному снегом зимнику пришлось идти до нужной нам деревни около часа.
Издалека, на возвышенности среди деревьев увидели темную от времени постройку с разрушенной верхней частью. Наша цель! Пришлось часть пути пройти по сугробам. От старой, почерневшей от времени деревянной церкви остались стены с частью кровли.
Главная дверь оказалась на замке. Следов возле церкви не было. Пошли вокруг постройки, продираясь через кустарник, какой-то мусор, сугробы. Обнаружили окно с оторванной кованой решеткой. Решили проникнуть внутрь через него. При помощи Фила залез внутрь. Принял наше имущество и помог ему подняться ко мне.
Внутри было сумрачно. Хорошо, что Фил додумался захватить фонарик (вчера я про него забыл). Мы обошли это захламленное помещение. Полы кое-где были вскрыты. Похоже, эта церковь до недавнего времени использовалась, как склад и хранилище зерна. На стенах были какие-то огромные религиозные картины на холсте. Вероятно, церковь была бедная. Поэтому, в свое время, здесь украшали стены таким образом. Деревянных икон на стенах не было. Их мы стали находить на полу или прислоненные к стенам. Икон в окладах не было совсем. Обошли и осмотрели все помещения церкви. Некоторые двери и дверцы пришлось вскрывать принесенным инструментом. Заодно обнаружили другой выход, через который можно будет выйти на улицу. Другой церковной утвари не нашли. Возможно, для этого пришлось бы разгрести кучи мусора, которого здесь хватает. У нас набралось четырнадцать икон, две из них были под полтора метра в высоту и три метровых. Тяжеленные!
Переглянувшись, стали складывать найденное в удобононосимые стопки, обматывали их принесенной материей и перевязывать веревками. Получилось четыре баула. С учетом Юркиного рюкзака и моей сумки – с горем пополам мы могли все это унести, включая высокие иконы. Их мы решили пока спрятать в церкви. Стоит ли мучится из-за сомнительной ценности найденного? Вышли нагруженные на улицу. С этой стороны виднелась плохо наезженная дорога, которую мы раньше не видели. В ста метрах вдоль нее стояли дома, похоже, не жилые.
– Пройдемся? – предложил Фил. Почему бы нет? Время есть.
Прошли деревню насквозь по колее, когда-то пробитой трактором. Деревня не жилая. Хотя вдоль дороги стояли столбы с проводами. Еще не пришло время повальной добычи цветного и черного металла. Некоторые дома выглядели совершенно заброшенными, а некоторые еще – ничего, в них можно еще было жить. Возможно, они еще используются в летнее время. Во всяком случае, так же не пришло время скупки домов в деревнях москвичами для летнего отдыха или охоты.
Посовещавшись с Филом, решили побывать в заброшенных домах, которые явно не используются для проживания. Посетив несколько, испачкались как черти. Вдобавок, Фил куртку порвал. Зато нашей добычей стали еще несколько икон (одна даже раскладывающаяся, некоторые с окладами) и несколько религиозных финтифлюшек, типа подсвечников и лампадок. Также нашли большой самовар с помятой крышкой и пару старинных толстых книг с ятями и ерами.
Решили так: за два раза перетаскиваем все, что сегодня нашли, к автотрассе. Что не сможем сегодня отвезти, прячем поблизости от перекрестка. А в следующий выходной еще раз делаем вылазку в эту деревню. Похоже, здесь еще многим можно поживиться.
Получилось еще два свертка и самовар. Крупные иконы завернуть уже было не во что. Пришлось из половых досок церкви и ломаных деревянных конструкций мастерить что-то типа стеллажей, чтобы добраться до верхнего края холстяных икон и вырезать их из рам. Конечно, нам бы хватило и одной или просто куска холста. Но мне почему-то стало жалко портить иконы. Наверное, жажда добычи или жадность. Зачем срезать одну икону, если мы собрали целый стеллаж. Срезали три. В одну завернули деревянные самые крупные иконы. Взятых с собой веревок не хватило. Пришлось идти в один из домов и срывать проводку. Время уже поджимало и мы, нагрузившись, отправились в первый рейс. Потом еле заставили себя сделать второй. До чего будет обидно, если наши мучения не окупятся.
Приведя себя в порядок, принялись голосовать попуткам. Остановился какой-то мужик на Москвиче и согласился подбросить нас до города за рубль (на автобусе дешевле), неодобрительно покосившись на наши баулы. Мужик ехал проездом через город мимо наших поселков, и мы вылезли около железнодорожного вокзала (оттуда ближе всего до дома Фила). Хранить добычу решили пока в его сарае.
Сегодня суббота. Банно-стаканный день. Договорились с Филом сходить в баню. Решили встретиться у меня.
В поселке имелась общественная баня. Поселковая традиция – в субботу у всех в поселке банный день. На нашем заводе и других предприятиях в каждом цеху есть свои душевые, а в некоторых и парилки, где после смены все рабочие мылись каждый день. Меня удивляло, зачем идти в баню, если моешься каждый день. Меня заверяли, что мытье под душем это не помывка, а размазывание грязи по телу. Вымыться по-настоящему можно только в бане. Подрасту – пойму. (Вот сейчас подрос и… не понял). Но в субботу все мужчины и женщины поселка, многие со своими тазиками и вениками шли в общественную баню. Конечно с детьми. Ребенком, мне тоже приходилось с отцом ходить в баню.
Отец выбирал в сарае березовый веник, заготовленный с прошлого лета, брал у матери законный рубль или трешку и мы шли в баню, по пути здороваясь со многими знакомыми. В кассе отец покупал билеты, занимал место в многолюдной очереди и присоединялся к своим знакомым или шел в пивнушку, расположенную рядом с баней, оставив меня в очереди. Через час, а может больше, дождавшись своей очереди, мы шли в раздевалку, отдав билеты бабушке, сидящей у входа. Она нанизывала их на конструкцию со спицей вверх. В раздевалке шли на свои места или раздевались на одном. Шкафчиков не было, а были длинные ряды деревянных кресел, разделенных подлокотниками, с высокой спинкой с крючками вешалок. Уже в раздевалке было очень жарко.
Раздевшись догола, шли в помывочное помещение. Найдя свободные тазики и место на бетонных лавках, отец ошпаривал кипятком тазики и лавку. Потом запарив веник, шел с ним в парилку. Иногда и меня маленького тащил с собой.
В парилке одна тусклая лампочка под потолком еле разгоняла темноту и клубы пара. Пар подавался из трубы с вентилем. Под самый потолок высокими и широкими ступенями поднимались деревянные скамьи. Все ступени заняты голыми телами парящихся. В парилке было нестерпимо жарко, душно, пахло сырым паром и потом. Уже при входе, на коже выступал пот или оседал конденсат пара. Погревшись, я пытался улизнуть из парилки и окатиться проточной водой под душем. Отец, сделав несколько заходов в парилку, начинал, наконец, мыть меня и мылся сам.
Я никогда не любил ходить в поселковую баню. Сидение в очереди тяготило. Если отец находил знакомых собеседников в кассовом зале или в пивнушке, то мне совершенно нечем было заняться. Кафельный пол во всех помещениях, скамьи в помывочном, лавки в парилке и тазики были скользкими и казались жирными (а может такими и были), несмотря на то, что тазики, места для сидения отец ошпаривал кипятком и пытался оттереть старыми вениками, которых было полно по углам. На улице я никогда не встречал столько людей с дефектами или инвалидов. Наглядные физические недостатки мужиков выглядели отталкивающе. Кожа у большинства не знала загара. Загорелое лицо или верхняя часть (летом у дачников) тела темно-коричневая и молочно-белая ниже. В парилке я не получал удовольствия и не понимал отца и других. Душная сырая жара, жирная лавка, постоянные случайные касания потных тел соседей – вызывали неприятие и отвращение. Повзрослев, в парилку не ходил или заходил ненадолго, когда там было свободней. После парилки, меня маленького отец мыл и натирал мочалкой. Став старше – я мылся сам. Спину терли по очереди. Когда я возмущался усердию отца при надраивании моей спины, отец привычно заявлял: