Страница 12 из 106
Вместе с пением птиц в хижину входят и крики детей, гйгиканье юношей из дома для мальчиков (а чего не спится?), кряхтенье стариково переругивание и мирные разговоры собирающихся охотниц, плеск воды, отчитывание заботливыми папашами своих чад — словом, обычные звуки обычной жизни, сжатой и сконцентрированной на малюсеньком пятачке, отвоеванном у огромного леса.
После того как женщины уходили на охоту, постепенно жизнь входила в размеренный распорядок нового (во всем похожего и отличного от старого) дня.
В школе для подростков пожилые педагоги принимались за чтение уроков, наставляя на путь истинный и вдалбливая нелегкие, но такие нужные (вперемежку с ненужными) знания в ушастые головы не особо расположенных к учебе студиозов. В их старинной (не такой старинной, как самая старая, но все же) и неблагодарной профессии труженикам просвещения помогало средство малой механизации учебного процесса — длинная, в палец толщиной палка, которая, ловко направляемая умелой рукой «профессора», проходилась по пресловутым, не особо прислушивающимся к словам старшего, ушам.
У девочек были свои игры. Собравшись группами и выломав небольшие копья, они целыми днями гоняли по близлежащему подлеску, выслеживая импровизированную добычу, или, видимо, в конце концов выследив, соревновались в меткости, кидая эти самые копья по стоящим здесь же камням.
Обычно сразу после пробуждения Рип шел к Туму. Старик уже ждал его в своей хижине. Он жаловался, что вообще в последнее время плохо спит и часто просыпается, что поделаешь — бессонница пожилых.
У Тума они учили слова Хаадо, которые Рип должен будет сказать в день премьеры или дебюта в качестве бога. Сначала говорил Тум, затем Рип, как мог, повторял это, после чего Тум отрицательно мотал головой, и все повторялось сначала.
А вообще Винклер был поражен. Прямо на глазах у жрец-вождя, можно сказать, под самым ее блестящим носом, зреет и разрастается, пуская глубокие корни и отростки, настоящий заговор, дворцовый переворот. А ей хоть бы хны. Неужели не замечает? Или так уверена в непоколебимости власти?
Точно: вот чего не хватало народу Хаадо, чтобы с полным правом и на законном основании причислиться к славному древу цивилизованных народов, тайной полиции. Этого неизменного атрибута, наводящего ужас и сеющего страх, обнаруживающего и раскрывающего интриги и козни даже там, где их и в помине…
Вечного спутника вечной власти.
По возвращении — кто с добычей, кто без — охотницы до вечера разбредались каждая по своей хижине — отдыхать; в то время как несчастные мужчины дотемна продолжали хлопотать по хозяйству. С наступлением темноты все ложились спать, или не спать, как можно было предположить из той возни и довольного пыхтения, что далеко разносились в тихом воздухе ночного леса. А утром опять — птицы, солнце, запахи — новый день, круг замкнулся.
Так прошло пять дней и пять ночей, а на шестую ночь…
Вокруг гигантской статуи верховного бога Бхххххун-да собралось все немногочисленное племя Хаадо.
Ровно в центре небольшой площади горел, громко потрескивая и выбрасывая из своего огнедышащего чрева снопы красивых сверкающих искр, ритуальный костер.
Костер начали делать еще с утра, валя и притаскивая из лесу целые стволы молодых деревьев.
В отблесках огня гигантская статуя двуликого бога, казалось, скалит клыки, открывает и закрывает пасти и строит рожи всем окружающим.
Все охотницы, свсжсискупанные, с нарядными украшениями на шеях, ногах и руках, строго в порядке старшинства уселись по одну сторону от костра.
Напротив них примостились самцы. Менее нарядные, но также свежевыкупанные и не менее благоухающие.
И наконец, совершенно отдельной, тесной группой — герои сегодняшнего праздника и короли ночи: молодые мальчики, только недавно выпущенные из дома и еще не растянутые ни одной из женщин. Эта ночь принадлежала им.
Собрание не молчало. Женщины постоянно оживленно переговаривались, то и дело шутливо толкая соседей локтями в бок и отпуская остроты, и все без исключения постоянно кидали жадные (тоскливые, плотоядные) взгляды в сторону молодняка на той стороне.
Прямо напротив божественного лика, строго лицом к любимому отцу небесному, в ритуальном наряде, кидая начальственные взгляды то в одну, то в другую сторону, примостилась сама жрец-вождь.
Сегодня на ней был закрывающий от короткой шеи до голых пят длинный балахон, сшитый из старой выли-нялой ткани, некогда имевшей голубой цвет.
По всему одеянию вился причудливый и замысловатый узор. Местами непонятный, а местами в сложном переплетении линий угадывалось то животное, то дерево, а то и сами Хаадо, проскакивала одна из рож Бхххххунда.
Голову женщины украшал убор, сделанный из тщательно подобранных и пригнанных друг к другу абсолютно разных расцветок и размеров перьев птиц. Однако в кажущемся на первый взгляд беспорядке угадывалась странная дикая гармония.
Поверх одеяла на шее жрец-вождя висело ожерелье Бхххххунда — знак ее божественной власти, виденный Рипом давеча кусок кожи с нанизанными на нем во множестве зубами животных вперемешку с окостеневшими плодами. Правой рукой она опиралась на огромную дубину, утыканную на конце длинными и толстыми, в палец взрослого самца, металлическими шипами. Знак царской власти жрец-вождя.
Это оружие являлось не только ритуальным, вернее, не столько ритуальным для не знавших металла Хаадо, сколько прикладным. Палица была еще одним грозным напоминанием, что со жрец-вождем лучше не шутить, так как ни одна, пусть и самая искусная охотница племени в полном боевой амуниции не смогла бы устоять против соперницы, вооруженной столь страшным оружием.
Сидя на своем месте, ОрррХа неподвижно наблюдала из-под прищуренных ресниц за собравшимися. От ревнивого взгляда жрец-вождя не ускользнуло, как с противоположных сторон поляны перемигивались Кххаатина и Хун: «Вот сучка-то!» Жрец-вождь сделала едва заметное движение рукой — сигнал к началу действа, и площадь ожила. Зрители начали проталкиваться в первые ряды, вставать, дабы занять наиболее выгодную позицию для лицезрения праздника.
Лучшие, покрытые многочисленными, не зарастающими мехом шрамами, заслужившие эту честь охотницы вышли на середину поляны в круг света от костра и замерли в ритуальных позах, готовые к танцу.
На них также были надеты балахоны, правда, не такие длинные и нарядные, как у ОрррХи.
Невидимый зрителям барабан откуда-то из темноты начал отбивать ритм… Звук был звонкий, вибрирующий, скорее всего били в пустотелые бревна, положенные набок, а не в натянутые шкуры.
С каждым ударом музыканта позы танцовщиц менялись. Вот они застыли, как перед атакой, пять разъяренных диких самок, готовых кинуться на вся и все и разорвать одними голыми руками это все в клочья; а вот они, наоборот, расслабились, как на привале, не замечая ничего вокруг; в следующий момент охотницы уже дружно ползут, напряженно внюхиваясь в воздух и высматривая одним им видимые следы — выслеживают жертву; а вот они уже перевернулись на спину и дружно расставили ноги — для связи с самцом…
Любовь (а разве знают дикари, что такое любовь) и ненависть, рождение и смерть, ничтожность Хаадо, вместе с тем победы Хаадо над ней символизировал этот танец.
Все танцующие двигались абсолютно синхронно с невероятной точностью копируя, позы партнерш. Можно было с полным успехом наблюдать за одной и иметь представление, что делают остальные.
В отблесках костра они уже казались одним целым, единым существом, отбрасывающим пять объемных теней или, наоборот, разделенным на пять идентичных сутей — двойников.
Туники их развевались, грудь высоко вздымалась и опускалась в такт учащенному дыханию.
Со временем характер танца начал меняться. Вместо одного барабана послышался ритм второго, и невидимые музыканты начали вдвоем, ни в коей мере не смешиваясь и не сбиваясь, отбивать каждый свою мелодию.
И одна из танцующих, повинуясь этой мелодии, созданной одним инструментом, выпала из общего круга синхронных движений, подстраиваясь под удары нового звучания.