Страница 41 из 43
Когда мы вечером вошли к ним, в первой большой комнате было много народу: два брата Сухотиных, тетя Анюта с дядей Гришей, тетя Натуля и еще кто-то. Бабушка попросила меня и Ташу сесть поближе к ней. Она смотрела на нас очень приветливо.
– Какие большие стали и какие славненькие, ты их очень мило одеваешь, Наташа.
На нас были коричневые вельветовые платья с кружевными белыми воротничками и белыми же замшевыми ремешками. Вельвет тогда был гладкий, без рубчиков. А я смотрела на бабушку и думала: она совсем-совсем такая же, как осталась в моей памяти в раннем детстве. И одежда на ней та же.
В то время старые женщины носили как бы специальную форму: темное широкое платье, на голове обязательно, даже в доме, черный чепчик, а на улицу черный платок или повязка, напоминающая своим фасоном косынку дореволюционной медицинской сестры, но тоже черная, и сверху на плечи накидывалась темная пелерина. Такой полумонашеский костюм я видела не только на бабушке. В Можайске, в лавке Петра Андреевича Тучнина, у которого мы забирали продукты на книжку, за кассой, как я уже писала, сидела его мать, на ней был точно такой же костюм. Нечто похожее встречала я и у других можайских старушек. В деревне, правда, эта форма не соблюдалась, но, я думаю, только из-за того, что она была не по карману. Старухи обычно донашивали одежки с чужого плеча. <…>
Позднее я узнала от мамы, что Миша Сухотин, которого выгнали за лень из трех учебных заведений, оказался незаменимым в большом хозяйстве бабушки, в особенности теперь, когда взяли в армию дядю Илюшу: два имения и конный завод были целиком на нем. Еще до войны дядя Илюша выписал из-за границы какую-то сельскохозяйственную машину, наподобие современного трактора. Никто в ней ничего не понимал, и она первое время стояла дома. Миша сам освоил ее и работал на ней. Он был управляющим и механизатором, с утра до вечера пропадал в поле и находил в этом большое удовлетворение. <…>
На другой день мы должны были идти в Малый театр на пьесу Сумбатова «Старый закал». Аня Шевченко взяла ложу, и мама должна была поехать с Колей и Юрой и с нами. Сумбатов – это настоящая фамилия народного артиста Республики Александра Ивановича Южина. Знаменитый артист был также и автором многих пьес, которые постоянно шли в разных театрах до революции. Состав участвующих артистов был историческим: героя играл сам Южин, героиню – народная артистка Союза Александра Александровна Яблочкина, вторую героиню – народная артистка Союза Вера Николаевна Пашенная, а ее жениха – Максимов. Спектакль нам с Ташей очень понравился. <…>
Наутро, не успели мы проснуться и высказать свое мнение о том, как не хочется в противный институт, послышался стук в дверь, и вошедшая горничная сказала:
– Там вас спрашивает какая-то женщина.
– Пусть войдет, – сказала мама, накинув пеньюар и выходя из-за ширмы.
И тут же мы услышали ее голос:
– Ах, Мотя, здравствуйте.
Мы, довольные, повскакали с кровати. И хотя Мотя была тепло одета, от нее сразу запахло морем и Крымом, вернее, все это ярко выплыло в нашей памяти. А мама быстро одевалась и говорила:
– Хорошо, что вы приехали, я как раз недавно говорила о вас с управляющим, а мужа вашего, наверно, взяли на фронт?
– Нет, он забракованный, глаза у него плохо видят; он со мной приехал, сидит внизу в прихожей.
Уходя, мама спросила Мотю:
– А вы знаете, что полагается вносить залог, у вас есть деньги?
– А як же, мы все знаем.
Мама ушла, а Мотя рассказывала нам, как трудно было ей уговорить своего «сумеречного» собраться в Москву – он предлагал ей после окончания сезона в Крыму ехать в деревню. Мотя отказывалась: приехать на готовый урожай, «не робивши летом», значит, надо отдать «гроши», и тогда не будет «залога». Остановились они у Мотиной тетки: она замужем за дворником, хибара маленькая, трое детей, В то время дворники всегда жили в маленькой избушке, построенной около ворот.
Тетка встретила их не очень радостно. Видно, не верила в то, что они сумеют устроиться в Москве на работу, и «сумеречный» стал еще мрачнее. Мотя вздыхала и поглядывала на дверь.
И вдруг вошла мама, а за ней вовсе не сумеречный Петро, Мотин муж.
– Ну вот и устроилось все как нельзя лучше, – весело сказала мама. – Управляющему, оказывается, сейчас нужны официанты, и вас, Мотя, он берет. Я сказала ему, какая вы услужливая и хорошая.
– Какое же вам спасибо! – У Моти на глазах были слезы, а Петро вдруг низко, до полу поклонился маме.
Когда они ушли, я невольно задумалась. Как легко и весело делает мама добро людям – случай с блузкой, сейчас с Мотей – и ничего не проповедует. А что я сделала хорошего людям?
В институте все шло по-старому. Темпов я не снижала. Тамара Кичеева тоже взялась за уроки. Как-то вечером она подошла ко мне, разрумянившаяся, с расстегнутой верхней пуговкой кофточки, и сказала:
– А правда, Лелька, интересно учиться?
А я сама только что об этом подумала. Жить в институте стало интереснее еще и потому, что мы много читали. Доставали нелегальным способом Белинского и Добролюбова. В институтской библиотеке этим авторам быть не полагалось. <…> За чтение я взялась очень горячо и любила рассуждать по поводу прочитанного, за что получила прозвище «философа». <…>
Еще с самого начала войны у меня явилось желание написать о жестокости и безнравственности военных действий, нечто антимилитаристическое. Стихи не получались, и я стала писать сказку. Называлась она «Незабудка». Конечно, она была в высшей степени сентиментальна и наивна. <…>
Несмотря на ходульный конец и беспомощные рассуждения о пользе человечеству, сказка имела успех, ее читали и переписывали. <…>
На Рождество меня отпустили домой из лазарета на неделю раньше всех воспитанниц. Мама решила не ехать в Отяково, а подождать Ташу.
Мы остановились на этот раз у дедушки Сергея, чтобы не переплачивать в гостинице. Уже года три мы не были там. Все по-прежнему. Дедушка все служит, такой же интересный, так же следит за собой и увлекается. Коля и Аля стали взрослыми, но гимназию не закончили. Коля женился на богатой купчихе, и мама поехала со мной в его семью отдать визит новой родне. <…>
Оттуда мы поехали к Лодыженским. Миша Сухотин снял им квартиру в Хлыновском тупике, у Никитских ворот, обставил полученной из Пензы мебелью, перевез и уехал.
– Квартирка маленькая, но уютная, – говорила бабушка Оля, – время особняков прошло. Сейчас война.
А нам с Ташей, привыкшим к трехкомнатному деревенскому домику, она казалась богатой. <…>
Дуняша, проработавшая у бабушки больше тридцати лет, вынянчила дядю Илюшу, очень любила его и называла его «наш Илья Михайлович».
Когда мы приехали с мамой, застали и его там. Оказывается, он в армии использовался по своей специальности, как коннозаводчик: он работал в комиссии по приему лошадей и был все время в разъездах. В настоящий момент он сидел в кресле рядом с бабушкой и был центром всеобщего внимания. Вошла Дуняша с блюдом каких-то пышек и поставила его на стол.
– Я вижу, Дуняше очень хочется поцеловать нашего Илью Михайловича, – сказала тетя Натуля.
– А что ж, и почелую, – серьезно ответила Дуняша, вытерла губы фартуком и чмокнула его в лоб.
– Смотрите, он сейчас замурлыкает, – продолжала шутить тетя Натуля.
– Услышал Бог молитвы матери и сестры, – сказала, крестясь, набожная Дуняша, – от фронта его спасает.
Вдруг улыбка сползла с лица дяди Илюши.
– Ну уж лучше фронт, чем моя работа.
Тетя Соня насторожилась, а бабушка даже вязать перестала.
– Ведь я имею все время дело с поставщиками для армии, а это жулики высшего калибра: стараются всунуть бракованных лошадей или незаконно повысить цену. Все это было бы терпимо, если бы члены комиссии не брали взяток, а большинство берет, и такие, как я, как белые вороны: нас ненавидят и мы со всеми переругались.
Дядя Илюша встал и в волнении заходил по комнате.