Страница 30 из 43
Считая, что с гостями быть неучтивым нельзя, я предложила любимую детскую игру прятки. Прячась в старых лопухах за сараем, мы с Володей увидели лягушек, их было много, и они почему-то были разноцветные, некоторые ярко-зеленые, а одна громадная желтая квакша; мы так увлеклись ими, что забыли про несчастного нашего водящего Колю. И вдруг послышался голос немки, находящейся где-то поблизости:
– Дети, так нехорошо: заставили искать самого маленького. Он никого не может найти, выходите, за сараем слышу голос Лели.
– Вот дрянь противная, – возмутилась я, – выдала, до чего же она мне надоела, всюду лезет, с удовольствием засадила бы ей за шиворот лягушку.
– Ну что ж, засади, – одобрил Володя.
– Да я их в руки не люблю брать.
– А хочешь, я возьму, а ты мне поможешь,
– Здорово, – обрадовалась я.
Выбрали небольшую зеленую лягушку. Володя зажал ее в кулак, и мы пошли по направлению к фрейляйн. Она сидела в вывезенном из сарая шарабане и что-то вязала. Коля, увидев нас, радостно побежал выручаться. Я быстро схватила Володю за руку, мы подбежали к ней сзади, и я Володиной рукой втолкнула за отложной воротничок немки лягушку. Она дико закричала, и вдруг откуда-то подлетела Таша и мгновенно вытащила у нее из-под кофточки эту лягушку.
– Ну что вы, фрейляйн, так испугались, она совсем не страшная, она хорошая, а Лелька – дрянь, – успокаивала ее Таша.
Но немка вся дрожала, она спрыгнула с шарабана и пошла быстрыми шагами по направлению к дому.
– Ну, теперь нам будет, – сказал Володя. – Если отец узнает, выдерет непременно.
– А при чем тут ты, виновата одна я, а меня не выдерут. <… >
А в это время в детской плакала фрейляйн Эльза. Таша не стала слушать уже известные ей истории, она ушла от нас и, найдя, как всегда, занятую няню, шепотом на ухо рассказала ей о случившемся. Вскоре всех позвали пить чай на балкон, еще издали я почувствовала сдобный запах няниных лепешек.
– А где фрейляйн Эльза? – спросила мама, отрываясь от разговора с Юлией Михайловной.
– У нее голова болит, она легла, отнесу ей чай в детскую, – ответила няня. Лицо у няни каменное, глаза опущены.
– Сейчас дам ей карандаш от мигрени, он очень помогает. – Ментоловые карандаши были распространены в то время, я сама не раз ими пользовалась, и если головная боль не проходила, то легче, во всяком случае, становилось, после того как натереть виски и лоб приятно холодящей палочкой.
Мама вышла.
«Ну, сейчас немка ей все расскажет», – подумала я.
– Лежит такая бледненькая, у нее, наверно, сильное малокровие, – сказала вернувшаяся мама.
И вдруг во мне что-то перевернулось, вся мерзость моего поступка дошла до сознания. Какая же я дрянь, а еще рассуждаю о справедливости. Пойти попросить у немки прощения? Нет, подумает, что я испугалась наказания. Пусть будет что будет.
После чая гости стали прощаться. Яков подал к крыльцу коляску.
– Так приезжайте к нам, – говорила мама, целуясь с Грушецкой.
– А когда мы еще приедем сюда? – спросил Володя.
– Вижу, что тебе здесь понравилось, – засмеялась Юлия Михайловна.
– Мне тоже, такие лепешки вкусные, – сказал Коля.
Как всегда, после отъезда гостей стало чересчур тихо. Я села в уголок дивана и потянула со стоящего рядом стола, покрытого плюшевой скатертью, журнал. Мама подошла к роялю.
Няня убирала в буфет чайную посуду. И вдруг, держась рукой за дверку буфета, она сказала:
– Наталия Сергеевна, а вы спросите Лелю, почему немочка заболела. Я бы не стала говорить, да очень мне жалко, когда несправедливо людей обижают.
– Что случилось? Говори сейчас же, – сразу подскочила ко мне мама.
Я молчала.
– Она лягушку фрейляйн за кофточку посадила, да еще сама брезгует лягушек брать, так Володиной рукой всунула, – сказала Таша.
Я не успела опомниться, как мама влепила мне пощечину, схватила за руку, с силой втолкнула в свою спальню и повернула ключ в двери.
– Нет, так оставить нельзя, – кричала она, разъярившись, – я ее сейчас выдеру, Ариша, наломай веток.
– Сейчас, бауня, – с готовностью последовал ответ.
Окна в спальне были открыты. Я стала вылезать в окно, зацепилась за гвоздь и, пока отцеплялась, слышала нянин голос. Слов я не разобрала, но, видимо, она отговаривала маму. Мамин крик разносился по всему дому.
– Тем хуже, что она в 12 лет такие гадости делает… Справлюсь, Ариша мне поможет, подержит ее…
Наконец я отцепилась, спрыгнула на землю и последнее, что услышала:
– Нашла палача! – сказала няня, выходя на балкон.
Согнувшись, я мчалась пулей прямо, не по тропке, через луг, через канавку и мимо овсов в лес. Пробежала насквозь ближний и спряталась в кустах оврага. Меня не столько пугал сам процесс порки, как казалось это позорным и унизительным, и Аришка, торжествуя, будет держать меня. Запрятавшись в кусты, я тяжело дышала. Тишина и какая-то своя, особая жизнь леса действовали успокаивающе. Пахло малиной, смородиной. Легкий ветерок шелестел листьями деревьев, точно они перешептывались друг с другом, а когда закинешь голову и посмотришь на верхушки, они кажутся совершенно неподвижными и так четко вырисовываются в голубом, начинающем слегка розоветь от вечерней зари небе. Здесь как-то все просто и тихо, впрочем, если вслушаться, лес полон своими таинственными шумами. Вот где-то близко вспорхнула небольшая птичка, вот упал отломившийся сучок, а вот прошлепала лягушка по дну оврага. Лягушка! Как могла я сделать такое, ведь это же издевательство над скромным, ни в чем не повинным человеком! А теперь струсила, сбежала от наказания. Нет, надо идти домой, а то мама еще больше раскипятится. Я медленно пошла по направлению к дому. Перебежав канавку, остановилась на горке и, спрятавшись в ветках большого клена, стала наблюдать за домом. Что-то никого не видно, меня не зовут, может, и не ищут.
Сколько времени я отсутствовала? Не больше часа. И вдруг я решила помолиться Богу. Сказать, чтобы я была религиозна, не могу. Но когда со мной случалось что-нибудь неприятное или страшное, я молилась Богу, думая исправить этим свои прегрешения. Так мы делали и в институте. В раннем детстве няня утром и вечером ставила нас на молитву, и мы повторяли за ней слова об «усопшем папе и братце Мишеньке» и просили здоровья «маме, Леле, Таше» – «и няне», всегда добавляла моя сестричка. А я любила попаясничать: вместо «Таше» говорила «Кабаташе», а после слов «сила и слава» добавляла «Софья Брониславна». Няня сердилась. В настоящее время она уже не руководила нашими молитвами. Чтобы меня не увидели, я подлезла под куст сирени, росший рядом с кленом, но спрятала только голову, как страус, и не заметила, что в просвете между ветками видны мои ноги в коричневых сандалиях. Их и заметила мама из окна своей спальни. Увидев меня молящейся, мама решила не подрывать во мне веру и отменила наказание.
Я долго не решалась войти в дом. Таша и няня ничего мне не сказали, а мама заставила просить прощения у фрейляйн Эльзы и строго добавила:
– Все будет зависеть от твоего дальнейшего поведения.
Мне стыдно было смотреть на всех и очень неприятно – на Аришку.
На другой день, когда мы с утра сели заниматься с немкой, то есть выполнять работу, заданную мне на лето, я проявила необычайное усердие и не хотела прекращать занятия, даже когда истекло назначенное время.
– Если вам нужно идти к Таше, – сказала я фрейляйн, – идите, пожалуйста, а мне разрешите еще пописать немного.
Внимательно посмотрев на меня, она разрешила. Усердие мое продолжалось и в следующие дни. Таким образом, к 1 августа вся работа была закончена.
Воспользовавшись этим, немка попросила маму отпустить ее раньше – видно, здорово я ей досадила. Мама согласилась, но случай с «немочкой» она запомнила на всю жизнь и упрекала меня им даже тогда, когда я уже стала взрослой.
Проявив усердие, я не ограничилась немецким, а стала также читать то, что нам рекомендовали по-русски. «Гуттаперчевого мальчика» Григоровича нам мама прочла еще в прошлом году, и этот грустный рассказ произвел на нас с Ташей большое впечатление. Еще рекомендовалось «Детство Багрова-внука» Аксакова.