Страница 2 из 3
Сегодня, когда я вспоминаю эту конструкцию, она кажется мне совершенно идиотской. Триста тридцать этажей машин – с таким же успехом можно вешать тарелки на плечики для одежды. Но я помню, что в те дни мне это казалось нормальным и даже довольно ловко придуманным.
Пожалуй, сейчас меня именно это больше всего поражает. То, что я тогда находил этот мир нормальным и даже довольно ловко придуманным…
Селеста.
Она появилась утром в лифте. Мы молча ехали вверх. Редкий случай: никто не прервал наш полет, и мы всю дорогу были в лифте одни, только она и я.
Селеста. От нее пахло разогретой землей.
Я подумал, что мы будем подниматься вечно, промчимся сквозь облака и, пролетая мимо луны, слегка заденем ее с неосвещенной стороны. А удивительнее всего было то, что ей нужен был 115-й, как и мне, и что она тоже вошла в школу, как и я.
В школьных коридорах я потерял ее из виду.
Но перед самой переменой в класс вошел директор.
– Ее зовут Селеста. Принимайте.
Позади директора стояла она.
Брисса в тот день не было. Накануне он съел у меня дома два ящика попкорна и заболел. Его место пустовало.
Она подошла и села рядом со мной.
Когда я был совсем маленьким, папа как-то раз повел меня в цирк, в подземный торговый центр «INтенсив». Дрессировщик усадил черную пантеру на стул прямо рядом со мной. Примерно так же я почувствовал себя, когда Селеста уселась за маленькую соседнюю парту.
«Ее зовут Селеста. Принимайте».
Мне послышалось: «Обнимайте», и я всё никак не мог понять, как это директор вообще мог такое произнести.
Я искал ее взглядом на школьной террасе. Но она осталась в классе – заполнять формуляр. Я стоял, перегнувшись через перила стеклянной террасы, и твердил себе под нос:
– Держись, держись, держись.
Конечно, я боялся не того, что упаду, перевалившись через перила. Я боялся влюбиться.
Во время обеденной перемены она ушла.
И больше в нашу школу не возвращалась.
2
Я подождал несколько недель.
Когда-то давно я проращивал в вате чечевицу. Самое ужасное – это первые дни. Ничего не происходит. Ты только сидишь и смотришь на эту чечевицу. Даже вата высыхает невыносимо медленно. А ведь так хочется ее поскорее опять полить…
– Не поливай слишком часто, ты ее утопишь!
Бывает, когда просто ВСЁ тянется мучительно долго.
Первые дни без Селесты я чувствовал себя примерно так же, как тогда с чечевицей, – очень хотелось поторопить время. Я прожил четырнадцать лет, ничего не зная о ее существовании. Я едва провел с ней половину одного-единственного утра. И все же прожить без нее минуту было труднее, чем целый день проторчать без дела перед всходами чечевицы.
На следующий день Брисс снова вернулся на свое место. Он посмотрел на меня и решил, что я немного не в себе. Он сидел и прямо на уроке приговаривал:
– Что-то ты не в себе…
Да, я действительно был не в себе.
Вообще-то я опять вылетел из тостера, как и раньше, но на этот раз не стал расшибаться о кафельный пол, а решил зависнуть в воздухе.
Представьте себе кусок поджаренного хлеба, который за мгновение до падения на пол вдруг резко спохватывается, принимается бить крыльями, взлетает, планирует по кухне, слегка задевает клеенку на столе и устремляется к открытому окну.
Такой вот кусок поджаренного хлеба, которому вздумалось взбунтоваться.
После обеда я рисовал карты.
Я уже месяц или два трудился над Южной Америкой. Обложился десятком атласов и перенес всю собранную информацию на карту, которую нарисовал на белой стене своей комнаты. В прошлом году я нарисовал Азию и три четверти Тихого океана, расположенные рядом с дверью в ванную. Индийский океан слегка разлился на паркет.
Южная Америка.
Я старался быть очень внимательным. Вот в этом углу достаточно отвлечься на секунду – и хвостик Чили растечется по Перу или забудешь где-нибудь в горах город с миллионным населением.
Но голова у меня была полна Селестой. Иногда я отвлекался от карты и минут пятнадцать сидел совершенно неподвижно, снова и снова прокручивая перед глазами то видение в лифте. Я просто цепенел и никак не мог выйти из этого состояния – сидел очарованный, парализованный, и кисточка в моей руке, подобно самолету в режиме зависания, застывала где-то над Огненной Землей.
– Ты меня слышишь?
– А?
Это был Брисс.
– Говорю, с морозилкой управился…
– Как ты мне надоел со своей морозилкой! Жирдяй.
Вот как я ответил Бриссу.
Он стоял передо мной и сиял от гордости, на носу – сахарная пудра, лицо блестит. Управиться с морозилкой к вечеру пятницы – это был рекорд. Он превзошел самого себя. А я, впервые в жизни, вместо того чтобы его поблагодарить, нагрубил ему.
Взгляд Брисса стал каким-то прозрачным. Он повернулся ко мне спиной и ушел, хлопнув дверью.
Я положил кисточку. Уткнулся головой в стену. Наверное, волосы макнулись в красную Кубу. Я вышел из комнаты и побежал в коридор. Я звал Брисса и хотел попросить у него прощения.
– Брисс!
Войдя в гостиную, я увидел за окном люльку мойщика стекол. Брисс был в ней – вместе с отцом.
– Послушай, Брисс!
Люлька начала опускаться. И они исчезли.
На следующий день я отправился на поиски Селесты.
Башня 330 находится на другом конце стеклянного квартала. Нужно было пройти через дюжину других башен. Движение под открытым небом доступно только машинам. У них есть для этого скоростные магистрали, туннели и съезды-развязки, перемешанные, как спагетти на тарелке. А я шел по крытым переходам и торговым галереям.
Была суббота. Должно быть, народу вокруг меня было море. Я почти ничего не помню. Я смотрел себе под ноги и, не замечая толпы, шел к 330-й. В этих галереях даже пол оснащен экранами, на которых транслируется реклама. Я пытался вспомнить лицо Селесты. Я не знал ее фамилии и даже ни разу не слышал, как звучит ее голос.
Я вошел в последний лифт – в башне «INтенсив». Он спускался очень медленно, чтобы люди успели что-нибудь купить. Это был стеклянный лифт, с бакалейной лавкой, баром и обувным магазином.
«INтенсив» – самый крупный торговый центр в городе. Когда находишься в стеклянном лифте, видно, что напротив стоит 330-я, окутанная облаком дыма. Я взглянул наверх – на верхушку парковочной башни. Возможно, Селеста там, наверху, в этой серой дымке.
Лифт опустился под землю, этажей на двадцать ниже нулевого уровня. Многие вышли вместе со мной. Они шли забирать свои автомобили. Я влился в поток пешеходов, которые все как один несли в руках пластиковые пакеты. Я знал, что в этих пакетах у них лежали другие пакеты, а в тех – еще пакеты, поменьше, а в тех третьих – совсем маленькие пакеты, и в них – наверняка еще немного пакетов.
Люди обожают пакеты.
У меня же есть при себе только два кармана штанов. И в них – два моих кулака.
– Номер машины?
На меня смотрел парень, который работал на парковке.
– У меня нет номера. Я ищу маму, мы с ней разминулись. Она обязательно появится здесь, когда пойдет забирать машину.
– У тебя что, нет мобильного телефона, чтобы ей позвонить?
Он смотрел на меня как на последнего идиота.
– Нет.
На этот раз я не врал. У меня никогда не было мобильного телефона. А если бы я был собакой, то предпочел бы обходиться без поводка.
– Садись вон туда…
Я послушно сел на скамейку, довольно высокую и не слишком удобную, рядом с металлической дверью. Я немного подождал и понаблюдал. Парень спрашивал у клиентов номера, набирал их на клавиатуре, и автомобиль спускался с одного из трехсот тридцати этажей. После этого водители проходили немного дальше, чтобы забрать машину, и путь их пролегал по торговой галерее, где они могли пополнить свою коллекцию пластиковых пакетов.
Прошло двадцать минут. Я заметил, что два раза приходили клиенты, потерявшие свои номерки, и тогда парень отводил их к компьютеру, который стоял в сторонке.