Страница 13 из 17
Всплеск на зеркальной глади прошлого {КУРСИВ ВРЕМЕНИ}
...Что дает возможность признать разрушенным то или иное звено цепи Кармы? - писал Во Го, - Анализ собственной памяти. "Читайте книги о жизни людей, об их деятельности, - советовал я своим ученикам. - Читайте всё, но с единой мыслью - стремлением определить, что за что полагается..." Пришло время сказать эти слова самому себе, ибо анализ собственной памяти почти завершен. "Что за что полагается"? Мозгом предприятия был я, а ты, как обычно, был мотором, руками и тем, кто берет всю ответственность на себя. Испытание происходило в ванной комнате. Корпусом ракеты стала алюминиевая трубка для подводного плавания, отпиленная с двух сторон. Один конец мы наглухо заделали: крепко вбили круглую деревянную затычку и еще шурупом ее сбоку закрепили. Стабилизаторы вырезали из консервной банки и прикрепили к корпусу опять же шурупами. Другому концу трубки предстояло стать соплом: через него мы засыпали внутрь приготовленные заранее спичечные головки - коробков двадцать угробили, с запасом. Наконец, главное - спрыснули загруженное ракетное топливо бензином. Для верности... Много не лей, орал я на тебя. Ракеты не на жадности летают, двоечник! Бензин вообще не горит, горят только его пары! Воздушная смесь! Оставь в трубке воздух!.. Ты сделал все, как надо. Закупорил сопло куском пластилина, пропустил сквозь пластилин проводки системы зажигания, потом опустил ракету на дно ванной и аккуратно поставил ее на стабилизаторы... Двенадцатилетние сопляки, и вдруг - "запуск ракеты из наземного положения"! Такое бывает, господа родители, если фантазия ваших детей не признаётся за опасного и постоянно кружащего над вашей семьей демона, которого следует либо изгонять, либо хотя бы видеть. Провод системы зажигания был выведен наружу и оканчивался обычным штепселем. Штепсель предстояло вставить в розетку удлинителя, специально подтащенного из кухни. 220 вольт. Внутри ракеты случится короткое замыкание, искра, воспламенение горючей смеси... ну и далее - старт, отрыв... а чтобы чужую квартиру этим коротким замыканием не спалить, я впаял в шнур предохранители. Мой проект... Я - генеральный конструктор, ты - испытатель. Первый космонавт. Я жду на кухне, так было решено. Вся слава - тебе, я смирился с этим, когда оставлял тебя одного. Из снаряжения на "первом космонавте" были только очки в металлической оправе - именно они, вероятно, и спасли твои глаза... А потом был взрыв. Бензиновые пары не просто горят, господа родители - они взрываются; объясните это вашим детям. Но особенно эффектно рвется тара, в которой бензин хранится... Литровую банку с остатками горючего мы сдуру оставили там же, в ванной комнате. Вдобавок, готовя наше изделие к старту, ты пролил достаточное количество бензина - и на дно ванной, и на стиральную машину. Как же глупо это всё вышло... А потом я метался по квартире, не зная, что делать, выскочил на лестницу и начал ломиться к соседям. А потом были врачи, носилки, твои душераздирающие крики... и лицо, которое снилось мне много ночей подряд... и мой собственный нескончаемый крик: "Я же говорил ему накрыться тазом, говорил!.." Алюминиевая трубка воткнулась в потолок, и куски огня полетели вниз. Стеклянная банка с бензином, стоявшая на стиральной машине, взорвалась практически одновременно с пуском ракеты. Сжимая в руках штепсель шнура зажигания, ты прятался на четвереньках за чугунным бортом, но любопытство - оно ведь бывает сильнее даже инстинкта самосохранения. Вот и высунул ты свою кудрявую головушку. Ах, эти пикантные кудряшки, где они? Объект восторженного девчоночьего интереса... На голове твоей с тех пор не было больше волос. Вообще. Ни бровей, ни, ясное дело, усов. Не росли-с... А родители твои наконец спохватились и на корню подрубили наше с тобой плодотворное сотрудничество. Ты отстал на один класс, перешел в другую школу. Меня не подпускали к тебе столько лет, что мы успели забыть прошлое. Хотя можно ли забыть ТАКОЕ прошлое? Для тебя, как видно, это стало непосильной задачей. А для меня?
5. Коан в коане. (Сиамские близнецы делят между собой имущество подлеца)
Если Барский не виноват, почему он не взывает к справедливости, думаю я, присев на край разложенного двуспального дивана - поверх постельного белья. Почему не просит хотя бы о том, чтобы его из петли на минуточку вытащили, дали отдых измученным ногам? Он что, герой? Жить трусом, а умереть героем - как же это пошло... Я размышляю, сражаясь с распухающей в сознании дурнотой. Чтобы вскрыть гнойник, приходится воспользоваться записной книжкой - самым отточенным из всех режущих инструментов. - Если просят - делай, - читаю я сам себе. - Не просят - не делай, но пойми, почему не просят. В этом - независимость от Реальности, а не в глупом барахтанье в болоте причинно-следственных отношений. - Это о ком? - неожиданно интересуется Щюрик. - О тебе, конечно. Почему, черт возьми, ты ни о чем меня не просишь? - Потому что я - номер один, - он пытается засмеяться. - А ты - номер два. Тратить силы на отражение этого выпада? Нелепость. - Есть новая версия, - говорю я пленнику. - Минут пять назад появилась. Там, в детской комнате. Надеюсь, ты не против моих методов дознания? Вот послушай и подумай... Предположим, отравил меня не ты. Оно и правда - не справиться тебе с такой хитрой работой, как начинка конфеты спорами ботулизма. Тогда кому я помешал? С какой стати свет клином на мне сошелся, да так остро, что кому-то пришлось радикальные меры принимать? Не забывай, что конфету я принял не из чьих-то, а из твоих рук... Объяснить эти странности можно только тем, что дело, собственно, не во мне. Объектом атаки был вовсе не я. А кто? Давай зададим несколько вопросов. Кто из твоих знакомых, ныне покойных, был раньше опытным инфекционистом - еще до того, как принял отделение гинекологии? Чья рука, кроме твоей, могла подложить отраву в упаковку, которая мирно лежала в твоем кармане? Наконец, чьему тайному счастью мешал спятивший, больной ревнивец вроде тебя, Щюрик? - Это неправда, - говорит Идея Шакировна так, что стекла в секретере дребезжат. - Не верь ему, умоляю. Про меня и Гаврилыча - неправда. - Любой сговор, пока он не выплыл наружу - неправда, - спокойно парирую я. - Профессор и медсестра - как же это пошло. Одна таблетка - и нет проблемы. Любовники хотят избавиться от незадачливого мужа, а страдает посторонний человек. Пошло, господа. Куриная кожа на лице Щюрика натягивается так, что, кажется, вот-вот лопнет. - Ложь! - гремит Идея Шакировна. - Какая ложь! Да я, если захочу, супом его отравлю, и сто вскрытий не подтвердят мою причастность. С подвешенным к люстре человеком что-то происходит. Я наблюдаю за ним. Он, скосив взгляд, смотрит на свою жену; прерывисто моргая, он смотрит только на нее, только на нее... Работа его мысли почти вещественна. Красота фигур, рождаемых его сознанием, изумительна. - Логично, - говорит он вечность спустя. - В твоей новой версии, Димaс, почти нет противоречий, но есть один серьезный изъян: на самом деле все было не так. - Докажи, - требую я. - Зачем? Просто я знаю, как оно было и кто во всем виноват. Опять молчание. Вечность минует за вечностью. - Хорошо, я расскажу, - произносит Щюрик, как в прорубь ныряет. Я встаю. Неведомая сила поднимает меня с дивана, расправляет мне спину. - Это я тебя убил, - прыгает, бьется об лед его голос... Он сдался! Всё прежнее - забыто. Все версии на свалку. Краткий миг триумфа. Тот, чей мозг был орудием Кармы, тот, чья жизнь была всего лишь звеном, малой частью сковавшей меня цепи - сдался. Слабое звено надорвано... - Что же ты делаешь, дурак? - стучит руками об пол бывшая моя навязчивая Идея. - Димочка, умоляю вас, не верьте ему! - Я тебе всегда завидовал, - говорит Щюрик. - Я - лысик, юродивый. А ты вон каким супером стал. - Может, ты не мог мне простить, что в ванной был не я? - подсказываю я ему. - Думал, я тебя подставил? - И это тоже, - легко соглашается он. - Пусть. - Ты думал, я послал тебя в ванную, а сам струсил. Но ведь, вспомни, я вообще предлагал никому туда не ходить, а шнур зажигания продеть под дверью. Плюс к тому - я же приказывал тебе тазом накрыться! Приказывал? - Ты прав, все так и было, - соглашается он. Голос его трепещет. Вероятно, от стыда. - Ты думал, что я виноват в провале испытаний, - помогаю я ему. - Взрыв на моей совести, правда? - С бензином - да, твоя была придумка, - говорит он с вызовом. - Мне бы никогда в голову не пришло - ракета на бензине. - А пострадал почему-то ты один, - заканчиваю я его мысль. - Величайшая несправедливость. - С того дня - всё у меня наперекосяк! - кричит Щюрик. - Зато у тебя сплошное везенье! Чувство удовлетворения переполняет меня. Я словно шар, наполненный водородом. Можно к полотку взмыть, но можно и сгореть, если кто-то чиркнет сдуру спичкой. Я разрезаю ножницами бинты на его ногах. Я ослабляю натяг удавки, вытравив около метра шнура с крюка. Затем - усаживаю своего палача на диван и сажусь рядом, обняв его за плечи. Руки ему освобождать не рискую - не справлюсь с двоими, если они дружно взбесятся. Силы мои не те, нацеленность моя - уже не та... - Ну отчего же всё наперекосяк, - возражаю я. - Такую жену сумел отхватить! Жил бы и радовался. - Спасибо тебе за Русских, - вдруг говорит он. И плачет. И я вдруг тоже плaчу... Откуда только слезы взялись в смертельно обезвоженном организме? Священные капли влаги орошают мои стекленеющие глаза. Ком в горле пропускает несколько всхлипываний. Какое блаженство, какой подарок - перед самым Уходом. Мы сидим, сцепившись телами, как сиамские близнецы, и плачем каждый о своем... "Спасибо за Русских..." Ради этих слов стоило сделать все, что я сделал! - Твоя Идея, хоть и пишется с прописной буквы, готова осчастливить не только философов, - бросаю я в воздух жестокие слова. - Я знаю, Димaс, знаю. А у тебя какая идея? Дзен? - Дзен - не идея. Это состояние души. Это отрицание всего и одновременно утверждение всего. - Запомню. Спасибо тебе, Димaс. - Откуда у тебя брали кожу для пластической операции? - спрашиваю его, как брата. - Почему не с задницы? - С поясницы, - легко и естественно отвечает он. - И еще с боков, где ребра. Задница у меня тогда в прыщах была, да и родители почему-то воспротивились. - А конфету как ты исхитрился изготовить? - Конфета - ерунда, - дергает он плечом, словно отмахивается от глупого вопроса. - Я же из семьи врачей, если помнишь... Да и с женой ума поднабрался, она ведь тоже... из этих... Я очень виноват перед тобой, Димaс. - Не надо, Щюр. Ей-богу, не надо, я же тебя простил. Ты - всего лишь орудие, рукоять которого так далека от наконечника, что вообразить это расстояние страшно. - А ведь я наврал тебе, - усмехается он, ворочая затекшей шеей. - Помнишь, когда сказал, что раньше ты не был подлецом? Ох, каким же подлецом ты был, Димaс... Мне рассказывали, как один твой коллега, учитель истории, попросил тебя отредактировать новый, еще не изданный учебник истории, который он сам написал. Дал тебе рукопись строго конфиденциально и даже деньги за работу готов был заплатить. Ну, и что в результате вышло? А что такого вышло, с трудом припоминаю я. Тот бойкий карьерист, если не ошибаюсь, в главе о Древнем Китае позволил себе выставить императора Ву в недостойном, карикатурном виде. Вдобавок он не отразил влияния чань-буддизма и шаолиньских монастырей на культуру народов Китая да и всего Дальнего Востока. Возмутительный непрофессионализм. Делом моей чести было уведомить об этом казусе вышестоящих товарищей... - ...Ты ведь не просто переправил рукопись в ГорОНО и сделал это не то что без разрешения, даже без уведомления автора! - продолжает Щюрик, увлекаясь. - Ты ведь дал ее почитать именно тому чиновнику, который, как ты достоверно знал, был личным врагом твоего историка. Славная получилась интрига. - Зато всякие глупости в печать не попали, - не могу я не возразить. - Да, и человека пинком под зад на очередной аттестации... Ты совершаешь подлости, Димaс, в полной уверенности, что сражаешься за правду. О чем он, удивляюсь я. О себе, о своей ситуации? К чему была эта притча этот, с позволенья сказать, коан? - Моралист Барский, - морщусь я. - Думаешь, не знаю, как ты звал меня "шибздиком"? За глаза, конечно. Я это знаю и совершенно по этому поводу не волнуюсь, как не волнуюсь, например, когда соседский таракан приползает ко мне в гости. Я просто снимаю с ноги тапок... А ведь он о том, догадываюсь я, что, по его мнению, кое у кого полностью атрофировалось чувство вины. Не будем тыкать пальцем, у кого... Вот это да! Тайная ненависть ко мне, которую Барский столько лет вынашивал в уродливом сердце, оказывается, приняла не только форму отравленной конфеты, но и расплющила его здравый смысл. Оно и понятно, должен же он как-то оправдать свой поступок? Вот скрытый комплекс и подсказывает: Клочков - подлец, Клочков не способен увидеть содеянного им зла. Плевать. Оставим в покое психоанализ, оставим в покое проблему относительности зла и добра. Как же мне их всех жаль! Как же не хочется мне лишать этих трех существ той единственной вещи, которую они еще не потеряли - их собственной Реальности. Щюрик Барский, его жена Ида, их ребенок Леонид... Но! Сказать, что я - без чувства вины? Да жил ли я хоть одну минуту без этого чувства! Без этой воронки, которая утащила мой разум на самое дно Мудрости. И за что бы, спрашивается, Мiр так страшно казнил меня, будь я невинен? - Мне больше нечего рассказать, честное слово, - опасливо напоминает о себе Щюрик. - Ты что-нибудь решил? Я снимаю руку с его плеча, отодвигаюсь и отвечаю по возможности спокойно: - Сейчас позвоню Коле. Затем поставлю точку в этой затянувшейся истории, добавляю мысленно. Точку познания Истины...