Четыре

А потом походникам из столицы, регулярно будут поминать: "А, москвичи! Ходили тут двое по заливу. Съедены...". В такие эпизоды остро чувствуешь ответственность за репутацию малой родины, и без того всеми нелюбимой и проклинаемой. Начиная практиковать автостоп, я каждый раз с замиранием сердца ждал вопроса водителя: ты, мол, откуда? И со вздохом отвечал: из Москвы, мол. И тут начиналось: из Москвы-ы-ы! Вот, дескать, москвичи всё скупили, всё продали, всё пожрали!.. Единожды я сталкивался с реакцией собеседника, подобной моей - пермский водила, у которого я полюбопытствовал о месте работы, тяжело вздохнул: "Нас никто не любит...". "Гаишник?" - предположил я. "Хуже, - заинтриговал тот, - фээсбэшник." Я не нашёлся, чем его утешить. Что же касается московской темы, со временем удалось найти ответ, снимающий претензии к уроженцам столицы: я принимался объяснять, что москвичей, по сути, не существует. Ведь кто такой настоящий москвич, петербуржец или, скажем, тоболяк? Это коренной житель, горожанин в третьем поколении, родители которого появились на свет в этом городе, и их родители тоже. А я лично не был знаком ни с одним коренным москвичом, более того, не знавал ни одного человека, которому был бы известен хоть один таковой: настоящих москвичей не бывает, а есть только краснодарцы, орловчане, туляки, чуваши, астраханцы, буряты... и все остальные, приехавшие в белокаменную, чтобы, прожив в ней месяц, именовать себя москвичами... Оппонировать критикам столицы приходилось постоянно, что было тем более тяжело, что родной город я вообще-то терпеть не могу. Но раскрыть сердце так глубоко можно было, конечно, лишь в компании с таким же аборигеном мегаполиса. Или с медведем, вздумай он покопаться в грудной клетке.

Там, на берегу, я, наконец, осознал рекомендацию "при нападении зверя притвориться мёртвым". И проникся. Дома при прочтении никак не получалось представить - разве это возможно, безмолвно лежать, когда хищник тебя обнюхивает и, может быть, для уверенности, немножко дерёт когтями? А близ Кандалакшинского залива, глядя на приближающегося косолапого, чертовски реалистично представил. И уверился - возможно. Элементарно потому, что иных вариантов нет. Вот, если не поверит - тогда появится туча вариантов, только выбирай, куда и чем ударить, пока он тебя убивает.

Но до этой части списка мы, к счастью, не дошли, даже сигналкой жахнуть не довелось - мишка повернулся и столь же неторопливо ушёл в лес. Хотя позже появился чуть дальше (или то был другой?.. Кто их, потапычей, различит!), покрутился в поле зрения, но тоже свалил. Для себя мы порешили считать, что наблюдали трёх с половиной медведей.

В дальнейшем же мы привязали к рюкзакам кружки-ложки таким образом, чтобы они звенели при ходьбе - и больше не встретили никого! Ни одного зверя, только сами ломились, как лоси, сквозь кусты, всех распугав, да глупые птицы выныривали из-под ног и с воплями уносились ввысь. И ещё постоянно натыкались на разнообразный помёт, свидетельствовавший, что местность всё же обитаема. Так что, по крайней мере, в сортах каках разбираться навострились, но лишь в ранневесенних сортах, когда со жратвой за Полярным кругом туговато. Не в курсе, чем мишки в то время набивали брюхо, кроме водорослей и муравьёв (разворошённые муравейники попадались часто - да разве ими наешься!), но гадили жидко. Медвежий помёт похож на коровий, только обнаруживался в таких местах, где бурёнка могла оказаться лишь при ужасном невезении.

Майская тундра тоже не щедра на угощение - за неполный месяц, из подножного корма нами были найдены щавель и прошлогодняя клюква. Зато мох произрастал в обилии, питались бы им - горя б не знали! Красный, зелёный и белый цвета стелились перед глазами немалую часть пути. Белый мох был, вероятно, лишайником, то есть скорее грибом, чем растением, но прочитал я об этом значительно позже. Видимо, именно его упоминал Варлам Шаламов в строфе:

Всюду мох, сухой, как порох,

Хрупкий ягелевый мох,

И конические горы

Вулканических эпох.

Про Колыму, конечно, писал, а не про Кольский, но похоже. Но сопки - полусферические.

Есть у Шаламова ещё подходящий стих, который часто вспоминался мне в походе:

Иду, дорогу пробивая

Во мгле, к мерцающей скале,

Кусты ольховые ломая

И пригибая их к земле.

Данная строфа может служить предисловием к первой из тех жутковатых ситуаций, рассказать о которых я собирался поначалу.

Примерно на половине пути от Лувеньги до Умбы, мы привычным манером, с треском сучьев и звоном посуды, пробирались через бурелом звериной тропой по-над крутым скалистым обрывом, уходящим прямо в море. Хотя весна, по словам местных, выдалась тёплой, житель средней полосы вряд ли согласился бы, что десять-двенадцать градусов в майский день есть тепло. Несмотря на неласковое солнышко, едва выглядывающее из облачной серости, глаза щипало от пота, обильно выступавшего под накомарником. Мошка ещё не вошла в силу, но комары уже оклемались и вовсю искали повода познакомиться поближе. Пока мы находились в движении, старания кровососов были малозаметны, но на привале любая неплотная ткань, прикоснувшаяся к телу дольше, чем на секунду, прокусывалась, и накомарник тоже. В отношении антимоскитки у крылатых кровопийц была своя тактика, изученная мною на ночёвках в немеркнущем свете полярного дня: привлечённые теплом, насекомые садятся на сетку, перелетая с места на место в поисках точки соприкосновения, и находят её на кончике носа, если лежу на спине, или на краешке уха, если на боку. Но антимоскитка не прилегает впритирку, как заурядая ткань... до тех пор, пока на неё не взгромоздится стая комаров, общим весом притиснув сетку к коже, и несколько счастливчиков, оказавшихся в правильном секторе, дружно жалят. Привыкший спать без палатки, под небом, на Кольском полуострове я спал под комарами. Единственным спасением было завернуться в спальник с головой и слушать громогласную полифонию кровососущего племени.

Тропа была истинно звериной - проходимая, максимум, на метр с четвертью в высоту. Карлик, пожалуй, чувствовал бы себя вольготно, но для людей стандартного роста, привыкших ходить вертикально, дорога не казалась лёгкой. Надоедало постоянно нагибаться, пролезая под окосевшими стволами деревьев, перешагивать через павшие, раздвигая торчащие ветки, осторожно отгибать особо колючие и цеплючие, или тупо ломиться вперёд, пока не встретится неподатливая преграда, вынуждая совершить манёвр.

Во второй половине дня мне было не до ухищрений, накопившаяся усталость навалилась на плечи, восполнив вес рюкзака, полегчавший засчёт слопанной еды. Питья же имелось с собой не более полулитра - местность, где вкусную воду можно набрать в любом, самом непрезентабельном источнике, приучала к легкомыслию. Однако, ноша казалось неподъемной, ноги чужими, а голова - набитой комарами. Новая ветвь, перегородившая путь, была на уровне подвздошья - неприятное положение, ни перелезть, ни протиснуться, склонившись. Наступив на неё, придавил ногой, чтобы перешагнуть. В такой момент главное случайно не отпустить ветку, иначе, распрямившись, она вдарит в промежность, заставив неловко рухнуть (хорошо, если на рюкзак) или оседлать её, после чего придётся опять-таки упасть. Это напоминало переход по каменным рекам в Сейдовских горах: стоя на покатом, скользком от росы валуне, высматриваю, куда бы наступить, чтобы не навернуться, неминуемо переломав добрую половину костей; зрительно намечаю место, заношу ногу... и в этот миг из ниоткуда появившийся ветер бьёт с самой неожиданной стороны, и я бодро скачу по скальным обломкам, пытаясь удержать равновесие под весом рюкзака, неузнаваемо изменившего баланс, и чудом удержавшись от падения, встаю на новую каменюку. Судорожно выдохнув, не веря своему счастью, оборачиваюсь, чтобы поделиться историей об удаче с напарником, но вижу, как Сергей делает шаг и в ту же секунду, подстёгнутый порывом коварного ветра, лихо бежит по замшелым валунам, обалдевая от чудовищного везения.