Страница 27 из 45
Руфь хихикнула, поцеловала его в щеку и сказала шаловливо:
- Не спать вечно она не может. Давай пока прогуляемся и вернемся, когда она уснет.
Митчелл взял её за руку, и они медленно направились в сторону моря. Солдаты, проститутки и почтенные грузные пары неторопливо двигались вдоль пляжа по бетонному променаду. Средиземное море тихо дышало под серебряной луной, набегая на берег крошечными пенными языками с нежным шепотом, совсем не похожим на рев Атлантического океана дома, на северо-восточном побережье Америки. В кафе, в сотне метров от них, струнный квартет играл какой-то вальс Штрауса так, словно Вену не захватили нацисты и вальсы Штрауса не стали добычей врага.
Митчелл и Руфь спустились с променада на пляж. На ступенях лестницы им повстречался слабо держащийся на ногах младший капрал с девицей. Увидев лейтенанта, капрал замер и судорожно отдал честь. Встреча со столь высоким чином произвела на младшего капрала сильное впечатление, и его рука у козырька фуражки слегка дрожала. Митчелл небрежно козырнул в ответ, а Руфь засмеялась.
- Над чем ты потешаешься? - спросил Митчелл, когда они прошли мимо младшего капрала.
- Я смеюсь каждый раз, когда ты берешь под козырек, - ответила Руфь.
- Но почему?
- Сама не знаю. Смеюсь и все. Прости меня. - Она сбросила туфли и двинулась босиком по песку у самой кромки воды. Волны, побывавшие в Гибралтаре, Тунисе, Сиракузах и Александрии теперь нежно ласкали её маленькие ступни. - Средиземное море, - протянула она. - Как я ненавижу это Средиземное море.
- Что тебе в нем не нравится? - спросил Митчелл, любуясь чуть колеблющейся лунной дорожкой.
- Я провела в этом море тридцать три дня, - ответила Руфь. - В трюме греческого парохода, до этого перевозившего цемент. Наверное, мне не стоит тебе об этом рассказывать. Ведь ты - утомленный молодой человек, которого направили сюда, чтобы он мог отдохнуть и развлечься, а затем сражаться ещё отважнее...
- Можешь рассказывать все, что считаешь нужным, - ответил Митчелл. - Я все равно буду сражаться отважно.
- Могу ли я рассказать тебе и о Берлине? Может быть, ты хочешь послушать и о Берлине? - спросила Руфь жестко и холодно, хотя и с легкой иронией.
Сейчас она говорила совсем не тем тоном, к которому Митчелл успел привыкнуть за неделю знакомства. Встреча в ресторане с журналистом пробудила в девушке нечто такое, чего он раньше в ней не замечал, и лейтенант чувствовал, что до отъезда он должен узнать её и с этой стороны.
- Расскажи мне о Берлине, - сказал он.
- Я работала в газете даже после того, как к власти пришли нацисты, начала она, копая мокрый песок пальцами босых ног, - и любила молодого человека, работавшего в отделе экономики... Он тоже меня любил.
- Экономики? - изумился Митчелл.
- Да. В биржевом разделе. Делал научные предсказания, а затем столь же научно объяснял, почему его предсказания не сбылись.
- О... - протянул Митчелл, пытаясь представить, как мог выглядеть в 1934 году этот биржевой аналитик.
- Он был ужасно веселым, - продолжала Руфь, - очень юным и страшно элегантным. Носил клетчатые жилеты...монокль и просаживал заработанные деньги на бегах...Его звали Иоахим. Он водил меня на скачки и в кафе и доводил маму до безумия. Мама опасалась, что если власти узнают о встречах еврейской девицы с арийцем, эту девицу приговорят к смерти, дабы ей впредь было неповадно портить чистую кровь Германской нации. Если бы о нашей связи узнали, то его отправили бы в концентрационный лагерь, но он только смеялся, когда я ему об этом говорила. "Самое главное не показывать им, что боишься", повторял он, и я бывала во всех ночных клубах Берлина даже в то время, когда там находились Геринг и Геббельс.
Папу отправили в концентрационный лагерь, и мы решили, что мне пора уезжать. Иоахим собрал деньги - все что смог, - передал их мне, и я отправилась в Вену. Предполагалось, что я, если смогу, переберусь в Палестину, и после этого перевезу к себе маму и папу, если его выпустят из лагеря. В Вене существовал специальный центр, в котором ютились беглецы со всех концов Германии. Мы собрали деньги на проезд и на взятки чиновникам из тех стран, которые, как мы надеялись, могут пустить нас к себе. Спала я в то время в металлической ванне, а дневное время почти целиком посвящала переговорам с моряками, ворами, убийцами и жуликами-судовладельцами. В конечном итоге мы договорились с одним греком, чтобы тот взял нас на пароход в Генуе, если мы сможем туда добраться. Грек соглашался лишь на оплату авансом, мы дали ему 75000 долларов наличными. Каким-то непостижимым образом мы сумели добиться того, что власти Австрии и Италии на минутку отвернулись - за мзду, конечно - и мы, все восемьсот человек погрузились в товарные вагоны, где нас и заперли. В вагонах было так тесно, что мужчины, дети, женщины лежали вповалку друг на друге. Дорога заняла неделю, но когда мы прибыли в Геную, никакого парохода там не оказалось. Грек взял 75000 долларов и исчез. Я понимаю, что есть разные греки, и я в целом против них ничего не имею, но нам попался плохой грек. Итальянское правительство отправило нас обратно в Вену, и шесть человек покончили с собой, потому, что не вынесли издевательств, и у них не осталось сил все начать сызнова.
Митчелл посмотрел на море, на запад, где темная вода незаметно переходила в фиолетовую полоску неба, и пытался представить, что могло произойти с его сестрой и матерью, если бы их закрыли в товарном вагоне, в Рутленде и отправили, скажем, в Квебек, чтобы там дождаться нелегального парохода и отплыть в незнакомую страну. Его мать была седовласой, невозмутимой и весьма располагающей к себе дамой, а сестра - красивой, холодной и высокомерной девчонкой. Последние два качества появилось у неё после того, как родители имели глупость послать её на год для завершения образования в Мэриленд, в престижную частную школу для девочек.
- Пошли домой, - сказала Руфь. - Если хозяйка ещё не спит, мы её пристрелим.
- Подожди, - ответил Митчелл, - я хочу дослушать все до конца.
- Больше ты ничего не услышишь. И прости за то, что я тебе уже рассказала. Все это так ужасно.
- Я хочу услышать, - стоял на своем Митчелл.