Страница 2 из 76
— Рассказывай дальше, как вы с ним познакомились. Не отвлекайся, дедуль, — поторопила Ольбрихта правнучка.
— Война нас свела, Катюша, — продолжил свой рассказ прадед. — Наши жизненные пути дважды пересеклись. Это было в 41 и 44 годах, прошлого столетия. Он был мне верным помощником и лучшим другом. Он спасал неоднократно мне жизнь. Я ему очень благодарен за это. — Ольбрихт замолчал, но через секунду добавил: — Он был героем войны, Катя. Вот какой был Степан Криволапов.
— Дед, подожди, я тебя не понимаю. Он что, был предателем? Ведь он был русским. Я знаю, что в молодости ты служил в Вермахте, мне бабушка Златовласка рассказывала. Это одно. Но Криволапов воевал с тобой против русских — это другое.
— Предателем? — старый Ольбрихт посуровел, сдвинул брови, вспыхнул: — А вот эти могилы, — он указал тростью на бескрайнее море серых надгробных плит, — там что, тоже лежат предатели России из числа Белого воинства? А миллионы взятых в плен русских солдат в начале войны по вине товарища Сталина и замученных в концлагерях, они что, тоже были предателями?
Пусть, Катюша, историки и политики разбираются кто прав, а кто виноват? Кто был истинным предателем, а кто по ложному обвинению? Кто воевал за демократические ценности, а кто за мнимые, опираясь на ложные постулаты. Насчет Степана — не беспокойся. Он был реабилитирован Россией в девяностых годах прошлого века и награжден русским орденом за героизм, проявленный в конце войны. Приедем в Германию, я тебе все расскажу подробно. Ты должна это знать, как будущий журналист.
— Да, я учусь на журфаке МГУ на третьем курсе, — немного с пафосом ответила девушка. — Мне интересно докопаться до истины.
— Это хорошо, Катюша. Только будь честной, не предвзятой в своих репортажах. Холуев хватает везде. Особенно у нас в Европе, не говоря уж о Соединенных Штатах. Заполитизировались — дальше некуда. Лгут — не моргнув глазом, заставляя весь мир поверить в их шизофренические бредни. А кто против — тех объявляют врагом демократии и там с помощью военного переворота устанавливают свои режимы или создают невыносимые экономический условия. Вот такие вот дела, Катюша у нас на Западе и за океаном. Ладно. Что-то я много тебе лишнего наговорил. Иди, помоги подняться Николет. Надо уходить. Скоро поминальный обед.
— Франц! Подожди! — вдруг кто-то из-за спины окликнул его четким, уверенным голосом, когда девушка ушла к могилам. — Я еще не возложил цветы. Я очень долго искал этой встречи с тобой.
Слова были произнесены на немецком языке. Никто, кроме престарелого Ольбрихта, не понял их и не услышал.
Ольбрихт вздрогнул от неожиданности, сразу попав под магическую силу голоса. Голос показался ему очень знакомым, даже до боли в сердце родным и близким. Но, он не мог понять, кто его позвал? Где он слышал этот голос? Но через несколько секунд из глубин памяти стали всплывать фразы, которые он слышал давным-давно, почти в нереальном мире, произнесенные чуть насмешливым, ироничным тоном и как он вспомнил, исходившие тогда из правого полушария мозга.
Ольбрихт застыл на месте, он окаменел в позе старца, опирающегося на посох. Он узнал этот голос: требовательный, убедительный, иногда шутливый, который обосновался в нем в последний год войны. Не поворачиваясь назад, боясь вспугнуть незнакомца, он непослушным, деревянным языком неуверенно произнес: Клаус…?…. Это ты…?
— Да, это я, Франц, Клаус Виттман. Твой двойник.
Лицо Ольбрихта покрылось холодным потом. Он побледнел. У него сильнее прежнего от волнения защемило в сердце. Оно готово было выскочить из груди.
— …Я не помню, Клаус, где и когда ты пропал? — Ольбрихт заговорил медленно, пытаясь справиться с дрожью в голосе, продолжая стоять спиной к незнакомцу. — Сколько лет мы не слышали друг друга?
— Еще бы, Франц! — воскликнул довольный друг. Он понял, что его узнали. — Мы были вместе всего один год. Я вернулся в свое время. Для тебя же прошло 66 лет после взрыва, когда этот мальчишка, Криволапов, вытащил нас из горящего танка под Антверпеном. Помнишь?
Ольбрихт молчал, задумался…
— Когда мы выполняли операцию «Бельгийский капкан» по ликвидации вашего фюрера, после вручения генералитету наград? Когда при согласии русских надрали холку американцам? Ты, это помнишь?
Твой водитель, еще успел втолкнуть нас с вонючим фюрером в самолет и, закрывая за собой дверь, сам получил порцию свинца, то ли от янки, то ли от наци. Все тогда охотились за нами. Ты, это помнишь, рейнджер? Уже в России, в Москве на операционном столе ты впал в кому, там мы и расстались.
— Клаус! Когда это все началось?
— 13 декабря 1944 года. Мы изменили тогда ход истории на три дня.
— Всего лишь на три дня…? — прошептал Старый Ольбрихт. С его глаз скатывались слезы. Он вспомнил вдруг до мельчайших подробностей, до мельчайших деталей то, что казалось, стерлась навечно из его памяти. Он вспомнил то ужасное военное время. Те страдания и муки, которые пришлось пережить. Но он был тогда молод и полон сил. Воспоминания магнитом потянули его в прошлую жизнь. Он боялся повернуться к другу, боялся, что тот пропадет уже навсегда, что это просто у него галлюцинации от пребывания на солнце на кладбище Кокад.
— Да, ровно на три дня и мир стал другим…, — утвердительно произнес незнакомец.
— Мир стал другим…., — шепотом повторил Ольбрихт. Какая-то сила заставляла его оглянуться назад. Он не мог больше сопротивляться своим желаниям, быть истуканом, не двигаться. Он страстно захотел увидеть вживую двойника.
— Здравствуй, брат! — В слезах прохрипел старый Ольбрихт и повернулся к другу.
— Здравствуй, брат! — воскликнул Клаус и первым сделал шаг навстречу…
ГЛАВА 1
Генерал армии Дуайт Эйзенхауэр — Верховный главнокомандующий экспедиционными силами в Западной Европе чувствовал недомогание. Оно было связано не столько с головной болью, которая появилась к вечеру, а с тем тягостным настроением, в котором он пребывал последнее время. Он знал его причины — это разногласия с британским фельдмаршалом Монтгомери, с его другом «Монти» в выборе стратегического направления и общего руководства будущей наступательной операции. Разногласия будто ржавчина, разъедали их отношения, доводили дружбу до разрыва.
На последнем совещании 7 декабря в Маастрихте они проявились с новой силой. На нем присутствовали также Брэдли и Теддер. Фельдмаршал в споре был непримирим и отстаивал план наступления настойчиво и в резкой форме, порой, бестактно. Монти упорствовал…
— Монти, Монти…, — Эйзенхауэр вздохнул сокрушенно, вспомнив о друге, о его поведении на совещании и тут же скривился. Он почувствовал новый приступ головной боли. Его беспокоило и правое колено, травмированное еще в сентябре после неудачного приземления у Гранвиля. Айк расслабил галстук, помассировал виски. Стало чуть легче. — Ты совсем распоясался, Монти. Мнишь себя полководцем. Хочешь командовать сухопутными силами экспедиции. Ну, а чем тебя хуже, Брэдли?…. Нет, Брэдли — не хуже. Правда, Брэд, осторожен, невозмутим, когда нужно действовать. А, Паттон?…. Нет, Паттон, слишком горяч, бывает опрометчив. Лезет напролом, подставляя войска под удар. Кроме того, он крайне груб с солдатами. Недавно избил двух новобранцев в госпитале. Ему показалось, что они симулянты. Информация дошла до прессы. Дело еле замяли.
…И все же, Монти…, — генерал перекинулся мысленно вновь к другу. — Мои нервы надо щадить. Они не железные, Монти. Даже если фамилия Эйзенхауэр и переводиться с немецкого языка как «железный дровосек», — генерал усмехнулся про себя, ему понравилось приведенное сопоставление, — моему терпению есть предел. Нельзя быть таким честолюбивым и вспыльчивым, Монти! Вы солдат, а я ваш начальник. Первая обязанность солдата — выполнять приказы. Приказ — превыше всего, он не обсуждается.