Страница 28 из 101
— Янек, социализм победит в ходе мировой революции, которая продлится максимум пять — восемь лет. — Локтаев смотрел на собеседника, как взрослые обычно смотрят на маленьких детей, говорящих несусветную чепуху. — Буржуазных государств не останется вообще.
— Еще как останутся, — возразил Янек. — Не все же свихнутся одновременно.
— Мне очень жаль, что наши с вами разговоры пропадают втуне, — тяжело вздохнул Локтаев. — Целый год я вам толкую про преимущества социализма, но вы никак не хотите меня услышать.
— Да слышу я вас, Василий, прекрасно. Знаете, я даже благодарен вам за ваши рассказы. Я хоть начал понимать, каким образом социализм стал таким популярным. Вы знаете, теоретически все звучит даже убедительно. Вот только практика совсем другая у вас получится.
— Да ладно вам, с вашим будущим, — добродушно усмехнулся Локтаев. — Тоже мне, выдумали. Прямо как Жюль Верн. Оно, конечно, про технические достижения вы складно рассказываете, это да. Может, я бы вам и поверил. Но вот все ваши социальные построения, простите меня, — сущий бред. Ну не может быть в двадцатом веке концлагерей. Не может быть тираний. Это же не Средняя Азия времен Тамерлана. Это просвещенная цивилизация. Конечно, сейчас она запуталась в военном конфликте. Идет самая жестокая из войн, которые когда-либо знало человечество. Но поверьте, это последние судороги капитализма перед наступлением светлой зари социализма.
— Да идите вы к черту со всеми своими «измами»! Меня интересует только независимость Польши. Вот отделимся мы — и творите в своей России что угодно. Так ведь нет, опять к нам полезете. Все вам своей земли мало.
— Да никто к вам не полезет! — Локтаев тоже начал горячиться. — Просто сам польский пролетариат поднимется и свергнет эксплуататоров.
— Это мы еще поглядим.
Собеседники замолчали. Дискуссия, которая длилась между ними без малого год, совершила новый виток и заглохла ввиду явного нежелания сторон искать согласия друг с другом.
— Холодает. — Локтаев поплотнее закутался в свою студенческую курточку и с завистью посмотрел на толстый свитер, который был надет на Янеке. — Да и на улице уже стемнело. Может, ложиться будем? Завтра чуть свет на охоту.
— Пожалуй, — согласился Янек. — Только я еще разок ружье почищу, а потом уж спать.
Он подкрутил фитиль в керосиновой лампе, висевшей над столом, снял со стены свою двустволку и принялся ее разбирать.
— Везет вам, Янек. — Локтаев, склонив голову набок, рассматривал, как парень любовно чистит свое оружие. — Один дядя вам из Петербурга деньги шлет, продукты, теплые вещи. Другой — то из Лондона ружье, то из Парижа шубу. А у меня только мама в Казани, да и та на один пенсион еле концы с концами сводит.
— Но я же, кажется, всегда делился с вами, Василий, — заметил Янек и тут же озорно подмигнул: — Вот только ружье не просите. Оно мое. К оружию у меня страсть. — Он бросил беглый взгляд на патронташ. — Вон, пять патронов со стальными сердечниками на медведя всегда с собой ношу. Авось хоть завтра встретим хозяина тайги. Очень мне хочется медведя подстрелить.
— Да пожалуйста, я на ружье не претендую. — Локтаев снял со стены свою дешевенькую двустволку и тоже принялся ее чистить. — И за шубу спасибо, что зимой мне одолжили, когда я болел. И деньгами вы мне помогаете. Это я так, про себя заметил.
Несколько минут в комнате слышались только звуки разбираемых ружейных механизмов, но потом Локтаев снова не выдержал:
— Об одном жалею. Вот сидим мы с вами в этой сибирской глуши, и жизнь мимо нас проходит. Люди борются с самодержавием, распространяют нелегальную литературу, организуют стачки против войны. А мы тут и никак не можем повлиять на ход истории.
— Это верно, — согласился Янек. — Только наше время еще придет. Ждать недолго осталось. — Он закончил чистить оружие, резким движением закрыл ружье и хищно улыбнулся, словно ждал, что вот-вот перед ним предстанет злейший враг, которого можно будет уничтожить выстрелом из этого оружия. — Постреляем еще.
— Ну почему же именно постреляем? — Локтаев тоже закончил чистить оружие и отложил его в сторону. — Почему вы так привязаны к насилию?
— Потому что в отличие от вас я знаю, каким будет двадцатый век.
Дверь избы открылась, и на пороге возник долговязый Федор, сын хозяина соседней избы.
— Янек, выдь-ка, — прогнусавил он. — Разговор есть.
Янек молча кивнул, повесил свое ружье и патронташ на гвоздь и последовал за Федором.
На улице было темно, и Янек с трудом увидел, как белая рубаха идущего впереди Федора скрылась за углом дома. «Что ему надо от меня?» — раздраженно подумал Янек, проходя за поленницу.
Внезапно ему стало тесно. В слабом свете, пробивающемся из окна, Янек разобрал, что его окружили семеро деревенских парней.
— Чего надо? — Не имея возможности бежать, Янек отступил к стене.
— Послушай, гимназист, — Федор сделал шаг к своей жертве, — сестра-то моя, Фроська, от тебя брюхата.
«Вот ведь черт, — пронеслось в голове у Янека. — А я думал, что пронесет».
— Так может, и не от меня, — попробовал оправдаться Янек.
— Ах ты, сволочь, думаешь, она со многими гуляет? — Федор рванулся вперед, но его схватили за руки и удержали двое товарищей. — Она сама мне сказала, что от тебя понесла.
— И что с того?
— Что с того?! Позор на всю деревню! Да еще от иноверца! Кто же ее теперь замуж возьмет?
— И ты решил всю деревню об этом позоре известить. — Янек насмешливо обвел глазами собравшихся.
— Да деревня и так узнает. А пока мы с братьями тебя научим, как чужих девок брюхатить.
«Черт, они же здесь все родственники», — пронеслось в голове у Янека.
Но развить эту мысль ему не дали. Вырвавшись из рук товарищей, Федор ринулся на Янека. Инстинктивно тот шагнул вперед и вбок и встретил противника прямым встречным в челюсть. Явно не ожидавший этого Федор со всего маху напоролся на кулак и повалился навзничь.
— Братцы, что же это деется?! — заорал он, схватившись за челюсть. — Нехристи одолевают!
Мгновенно все вокруг пришло в движение. Не дожидаясь новых атак, Янек резко сместился влево и ударил ногой ближайшего парня, тут же рванул вперед и со всей силы двинул кулаком другому.