Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 90 из 93

- Ну? Что же? Не томите! – встрепенулся Гаммель, словно оценки должны были выставить ему.

- Достий, подойди ко мне, надо поставить несколько подписей, – Советник лишь слегка поежился от чужой напористости. Он пристроил на подоконнике несколько листов бумаги и принялся их раскладывать. Достий, с интересом и сильным волнением наблюдая за ним, не сразу заметил шум, нараставший у него за спиной. Обернувшись, он увидел, что это профессора покидают аудиторию. Синодальный обер-прокурор зорко и многообещающе смотрел им вслед, словно каждому хотел передать мысль о собственном намерении жестоко мстить.

- Это ведомость – распишись внизу… Это запрос на диплом – нужна твоя вторая подпись. Это сам диплом, твой экземпляр, – давал тем временем пояснения Бальзак.

Достий держал в руках небольшую папку из темно-красного картона. На обложке золотом было оттиснуто название учебного заведения и год вручения диплом.

- О! – Гаммель всплеснул руками и юркнул за плечо молодому человеку. – Ну же! Открой!

Достий развернул папку и непонимающе уставился на череду оценок. Все они были одинаковы, все до одной.

- Но… как же это? Тут одни «отлично»…

- Поздравляю, – уголки рта у Высочайшего Советника чуть приподнялись.

- Диплом с отличием! Восхитительно! О, я знал, я знал, чудо мое, что ты достоин, что ты умничка! – воскликнул де Ментор, и его возглас эхом прокатился по гулкому коридору, наверняка настигнув особо медлительных экзаменаторов.

Уже на обратном пути Достий ощутил, до чего он ослаб от волнения и напряжения, а еще очень проголодался. Он нашел в себе силы, чтобы выказать благодарность Бальзаку, который только отмахнулся, приводя в качестве довода то, что ему было не только совсем нетрудно заниматься с Достием науками, но и в удовольствие, а помочь на самом собеседовании было его долгом, которым он пренебречь не мог и не хотел. Потом до самого дворца Достий устало молчал.

Во дворце остальные его друзья тоже не поскупились на поздравления, а отец Теодор от души обнял, даже приподняв чуть над полом. И молодой человек, еще за обедом клевавший носом и говорящий еле слышно, был отправлен отсыпаться за все ночи, потраченные на зубрежку.

Дождавшись, пока стрелки часов доползут до шести, фон Штирлиц педантично встал и запер лабораторию на ключ изнутри. Он мог бы аргументровать этот поступок тем, что рабочий день его окончен, да только люди имеют свойство заболевать и нуждаться в помощи в любое время. Впрочем, Отто тут же поправил себя – по-настоящему заболевать и нуждаться. А не накалывать пальчик за вышиванием, подворачивать ножку на высоком каблуке и накладывать на лицо двойной слой белил, чтобы выглядеть болезненно. Врачу досаждали эти пустяковые попытки завлечь его, к тому же, шитые столь непрочными белыми нитками. Он уже проходил это, сталкивался с подобными дамами, да и юношами тоже. Никаких различий не было. Придворные дамы тоже любили изображать обмороки и слезы. Особенно печально смотрелись обмороки в их исполнении, с томными вздохами, стонами и в красивых позах. Посмотрели бы они, сколь на совесть теряет сознание синодальный прокурор… В итоге врач начал общаться с прекрасной половиной жителей дворца сухо, официально и строго. Конечно, дамы это заметили и, наверное, искали этому объяснения. Что ж, если они припишут фон Штирлицу вздорную тягу к мужскому полу, то они будут правы ровно наполовину.

Но фон Штирлицу здесь нравилось. Лаборатория его была в высшей степени укомплектована, в работе никто не притеснял его и не старался чрезмерно контролировать. По душе ему был и Император, несколько, может быть, и беспорядочный, но зато старающийся понять других и решить их проблемы. Ко всему прочему, у него самого было дело, где врач мог значительно ему пособить. Высочайший Советник, здравомыслящий и всегда спокойный нравом, тоже не вызывал неприязни. Единственные неудобные отношения завязались у Отто с императорским духовником. Врач думал об этом не раз, но всегда приходил к единственному выводу – поведение Теодора непомерно раздражало. Его высокомерное недоверие и неразумное упрямство выводили из себя. Фон Штирлиц давным-давно уяснил для себя – Достий принадлежит святому отцу. Вмешиваться в это было бы абсолютно бессмысленно и непрактично. Но и идти на примирение с таким твердолобым противником казалось Отто верхом неразумности. Даже при том, что сама их вражда была неразумна, однако, с ней ничего нельзя было поделать. Сам Достий смотрел на врача с затаенной жалостью и силился изобразить дружеское расположение. Фон Штирлиц и сам был бы рад демонстрировать окружающим положительный настрой, завоевывая тем симпатию и расположение – но сейчас его окружала пустота, да и душевных сил на подобную демонстрацию не было.

Со своими родственниками и друзьями в Конгломерате он по-прежнему не связывался, хотя и испытывал таковое желание. Притом желание настолько сильное, что он бы обрадовался обществу даже тех людей, что отвернулись от него, предпочтя безопасность верности. Он понимал своим трезвым и прагматичным рассудком врача, что они, эти люди, прежде делившие с ним работу и досуг, пеклись о безопасности, собственной и своих близких. Было время, когда он мучительно клял их и давал себе слово никогда больше не подать им руки, однако горечь прошла, уступая место холоду одиночества. Прежде, живя в Фолльмонде, ему хотелось оказаться в обществе. Теперь же, будучи жителем шумного и людного дворца, он осознал, как глубоко одиночество может быть на самом деле. Его всегда окружали люди – самые разнообразные, образованные и не очень, достойные и смехотворные, те, кто вызывал его симпатию и уважение, и те, кто вызывал отторжение. Однако для всех них Отто фон Штирлиц был чужаком, человеком, прибывшим из-за границы, не имеющим для них никакого значения. Даже те люди, кто знали о нем немного больше – даже они сторонились врача. Император был человек занятой, и Отто отлично понимал это, однако вместе с тем знал, что для близких людей тот доступен едва ли не ежедневно. Императорский Советник, правая рука монарха во всех делах, был затворником, и врач наблюдал его исключительно в компании Наполеона. Что же до пресвитеров... Об этих двоих Отто не хотелось думать, хотя не проходило и дня, чтобы он не вспоминал старую, подернувшуюся патиной времени, но еще бередящую его историю.

Что стоило ему настоять на своем, не позволить совершиться тому, что он и сам не одобрял? Как вышло так, что он все же пошел на поводу, дал провести себя трескучей болтовней, соблазнился лестной перспективой?.. Он сам не мог дать себе в том ответа, и сейчас, будучи предоставленным самому себе, раз за разом возвращался к этой истории, как к поворотному пункту и силился отыскать ответы на вопросы, что не позволяли ему, человеку, в общем-то, достойному, уснуть ночью с чистой совестью.

Он вспоминал о доме, и об оставленных там людях, прежде бывших близкими. Их лица виделись ему в ночных тенях, и с удивлением Отто обнаружил, что не все из них он способен припомнить в точности. Увы, он не знал, что произошло даже с теми из них, с кем его связывали кровные узы. С того тягостного дня, когда он решительно отказался сотрудничать с властями Конгломерата, между ним и соотечественниками будто бы выросла невидимая стена.

Это отчуждение мучительно длилось до сих пор, и Отто даже не знал, как отреагировали его родные на его смену гражданства и получение такой важной должности при дворе. Обвинили бы они его снова в предательстве родной страны, или что-то все же понятно стало и им в этой разлуке?

Этот вопрос тоже по сей день оставался без ответа.

От Джека не было ни весточки, что не удивляло. Уже не было меж ними ничего, что заставляло бы держаться вместе. Кроме одной неудобной тайны. Зная хитрость и предприимчивость журналиста, Отто был готов к тому, что его старания по уничтожению фотографий и негативов вполне могут пройти даром. Но Джек уже год как молчал. Разумеется, если не считать его заметок в “Имперском Вестнике” по поводу далекой страны, в которой он оказался. Фон Штирлиц не слишком-то интересовался таинственным Нихоном, но имя журналиста однажды невольно заприметил, когда пролистывал газету. Они с Лондоном, заметил врач, в чем-то были схожи, хотя бы в том, что оба не мыслили своей жизни без работы, и имели счастье отдавать этой работе большую часть своего времени. Неизвестно было, чем еще кроме журналистики занят Джек, и приносит ли ему это радость. Но про себя Отто мог сказать с полной уверенностью – сколь бы удачно ни складывалась его деятельность на профессиональном поприще, остальные его жизненные обстоятельства могли бы стать лучше.