Страница 92 из 107
Коммандос переглянулись. Марлин, запрокинув голову, мученически застонала, прижала к груди молочный пак и поплелась на кухню, причитая о том, за что ей все это.
В гостиной было некуда яблоку упасть. Диван, все кресла, пуфы — все, на чем сидеть было можно, оказалось занято – и не только людьми. В обнимку с подушками смотрели рождественские фильмы девушки, растекся по креслу Джулиан, сосредоточенно полировавший ногти, а Прапор запросто устроился прямо на полу. Поверхности были заняты разносолами тети Розы, которых, как оказалось, все равно было больше, нежели скромных сил какого-то там десятка гостей.
Едва углядев в дверном проеме знакомые фигуры, братец Дорис, недавно поминаемый Шкипером, торопливо прекратил вытирание остатков крема с блендера блинчиком и возрадовался:
-Пресвятые гироскопы, вы гляньте, кто к нам вернулся! Я уж думал, тебя сожрало твое очередное изобретение…
-Как странно ты произносишь фразу «доброе утро», Френсис, – кивнул ему Ковальски и помахал остальным в знак приветствия.
-Да какое утро, полдень уже. Утро у него! – Блоухол сложил на груди руки и принял вид оскорбленной добродетели, но долго не выдержал и снова сбился на жизнерадостный тон, торопясь похвастаться:
-Тебе четыре раза звонила какая-то женщина. И всегда ночью. Я ей сказал, что ты сбежал, сменил имя, и тебя разыскивает Интерпол.
Ковальски окинул его оценивающим взглядом. По сияющему лицу Френсиса было ясно, что последние пару дней он отчаянно скучал, что «Грозовой перевал» был плохой заменой перепалок с ученым и что даже такое старое, годами проверенное и оправдавшее себя не раз занятие, как трепать остатки шкиперских нервов, экс-злодею основательно поднадоело.
-Надеюсь, ты был с ней вежлив, а не как всегда, – заметил Ковальски в ответ на его энергичный отчет. Блоухол заулыбался еще жизнерадостнее.
-А не то что? – поинтересовался он с таким видом, словно достал из-под елки самый ожидаемый подарок всей своей жизни.
-А не то она размажет тебя тонким слоем по полу, – ровным голосом просветил его лейтенант, убирая с ближайшего стула поднос с рогаликами. – И никто тебя не спасет.
-И ты меня бросишь, коварный? На растерзание этой гарпии?
-Вряд ли мои весьма посредственные дипломатические усилия смогут усмирить праведное негодование Евы, Френсис. На твоем месте я бы вел себя хорошо.
-Так, все, я не могу больше, – Блоухол запрокинул голову, явно пародируя Джулиана – тот так делал, когда закатывал глаза. – Дайте этому парню его брынькалку, пусть поет рождественские гимны и не засоряет информационное пространство…
-Ну-у, началось, – за ними в комнату зашел и Шкипер. – Я так надеялся, что теперь все будет нормально, но нет, куда там. Зачем еще какое-то там нормально…
-Расскажи это тому, кто тебя не знает. Если все станет «нормально», ты спятишь уже к обеду, – напророчествовал ему лейтенант.
-Отставить пререкания! – решительно рубанул воздух ладонью Шкипер, будто этим жестом намеревался пресечь все прения. – И вообще, идите ешьте. Рико, ты отвечаешь за эту операцию. И моешь посуду.
-Вот да, – не удержалась Марлин, потому что и без нее на этом сборище так же не обошлось. Она, едва расставшись с молоком, оставив его в холодильнике, как магнитом была притянута к источнику оживления, сиречь, к гостиной. – Рико тут очень не хватало. Не знаю, как буду дальше жить. Посудомоечную машину еще купить можно, но рыбу она не почистит…
-Где мой ноут, Френсис? – снова привлек к себе внимание Ковальски.
-Тут на столе только ноута твоего не хватает! – буркнул командир. – Не горит, подождешь.
-Сегодня же пятница, – напомнил ему ученый. Шкипер нахмурил брови, процедил что-то сквозь зубы недовольное и, после колебания, протянул заму требуемое, вытащив его предварительно из-под подушки кресла.
Спустя еще час ничто не напоминало в доме о недавней истории таинственного исчезновения и не менее таинственного возвращения двух коммандос: все пошло своим чередом, как будто оно никогда и не было иначе. Из кухни Марлин слышала стук ножа о деревянную дощечку, Ковальски она сама мстительно выпроводила со словами: «Давай-давай, обещался – так принеси эти грешные яйца, и пусть они будут не динозаврьими, окей?». В сердце зимнего уюта, гостиной тети Розы, царили мир и покой. По крайней мере, Марлин очень на то надеялась: надо же когда-нибудь и ее буйным соседям пребывать в этом замечательном состоянии…
-Так необычно.
-Что?
-Смотреть на тебя в верхней одежде, говорю. Необычно. Как правило я наблюдаю твою особу в куда более затрапезном виде.
-И как тебе новый опыт?
Ева сделала неопределенный жест рукой, будто сама еще не определилась, и снова воззрилась на собеседника.
-Шлялся черти где, – фыркнула она, – и сидишь с таким видом, будто ничего не случилось. Что я должна была думать?
-Извини.
-Одного «извини» тут будет маловато.
-А сколько надо?
-Математик, – Ева выплюнула это слово, как ругательство. – Знаешь, Адам, если кто-нибудь тебя когда-нибудь и убьет — это, наверное, буду я. Я тебе уже говорила, что ты невыносим? Так вот, я повторюсь. Конечно, в Рождество положено обмениваться совсем другими словами, но ты сам виноват.
-Я понимаю это, – согласно кивнул ей собеседник. – Твое желание оторвать мне голову за отсутствие, по сути, и убеждает меня в том, что ты действительно обо мне волнуешься.
-Я прямо вижу наше счастливое совместное будущее, – Ева снова фыркнула, но было видно, что гнев ее слабеет с каждой минутой. – Захотела я сказать, какой ты милый, двинула по почкам, и все всё поняли…
-Ты никогда, я думаю, так не поступишь.
-Считаешь, твои почки в безопасности?
-Я про то, что ты не зовешь меня милым. То есть, ты никогда не звала, поэтому я думаю, ты меня им не считаешь. Не вижу причин, чтобы ты вдруг начала.
Ева сощурилась и вдруг принялась его осматривать, как будто выискивая малозаметное пятнышко или торчащую нитку. Или незакрепленную стропу парашюта.
-В тебе что-то изменилось, – наконец, произнесла она. Ковальски молча ждал, пока она завершит мысль. Ева машинально размешивала в бумажном стаканчике свой кофе. Делала это так вдумчиво и сосредоточенно, словно это было очень ответственным заданием. Закончив с ним, аналитик «Северного ветра» постучала, стряхивая капли, пластиковой палочкой о край стакана – как дирижер перед началом концерта, привлекая внимание оркестрантов.
-И это вряд ли последствия вашей развеселой отрядной пьянки, – продолжала вслух рассуждать она. – Ты выглядишь таким… – все еще не сводя с Ковальски взгляда, она описала кончиком своей палочки неторопливый круг — Таким… полным, что ли. Ну, законченным. Не знаю, как это сказать нормально. Будто тебе все чего-то не хватало, а теперь оно у тебя есть.
Ковальски только головой покачал. Эфемерное ощущение, будто он теперь в состоянии справиться с чем угодно, показало свою истинную миражную природу. Он по-прежнему не умеет обращаться с эмоциями, и по-прежнему другие люди с легкостью определяют, где собака зарыта. Но теперь – надо отдать должное – его это беспокоит и вполовину не так сильно, как прежде.
-Ты выглядишь… Счастливым, – наконец нашлась Ева, отмечая это обстоятельство с некоторым даже удивлением. Что, впрочем, не было неожиданностью: она действительно вряд ли могла похвастать тем, что видела счастливого Ковальски прежде.
-Примерно так и есть, – подтвердил он.
-Адам?
Он попробовал свой кофе. Слишком много пенки и сахара, хотя — он помнил — сахара ему не клали. Так откуда же этот приторный вкус…
-Адам, ты?..
Он кивнул. Ева в замешательстве двинула своими тонкими хищными бровями и вдруг улыбнулась, коротко и словно украдкой, чтобы никто, кроме него, не успел увидеть. Подведенные помадой цвета фуксии губы растянулись и тут же снова строго подобрались.
-Удачное Рождество, парень? Она…
-Это не она.
Ева будто натолкнулась на невидимую преграду,и даже выронила свою палочку, благо, та упала не на кафельный пол и даже не на столик, а обратно в стакан. На ее лице отразилось, как она спешно перебирает имеющиеся у нее данные и не может понять, где допустила ошибку.