Страница 87 из 107
Рико пригнул голову, подставляя ухо для нового поцелуя, и закрыл глаза, на какое-то время теряя связь с реальностью. Там, на ухе, был старый, уже почти не видный шрам, но Ковальски скользил по нему языком, прослеживая очертания, раз за разом, так ошеломляюще медленно, что Рико с трудом удавалось даже дышать. Он безумно хотел прижаться еще хотя бы разок, прогнуться, заставить почувствовать свое нетерпение, жар, готовность, но он боялся дернуться, чтобы не лишиться этого скольжения по своему уху. Кончик теплого языка потрогал его внутри ушной раковины – очень осторожно, но Рико захотелось его сильнее. А потом его ухо оказалось во власти ласкового рта полностью, и он хотел, очень хотел, просто чувствовать – чувствовать- и ничего больше, как же это сказочно, и вместе с тем не мог и оставаться безучастным. Ковальски вел его, подсказывая, подталкивая, знакомя с тем, о чем прежде тот имел весьма смутное понятие. Вот так, чтобы его выгибало, чтобы он не мог совладать ни с телом, ни с голосом и беспомощно просил о внимании. Пока его язык гулял по всей длине розоватого шрама, Ковальски скользнул рукой между их тел, и подрывник подался ему на встречу, послушный и вверившийся ему. Главное: не выпустить его уха, и самому не чокнуться от того, как Рико тает и как скребет просительно пальцами по его коже... Рико чувствовал, что это не дается и ученому просто – того прошибала дрожь, и он боялся слететь с рельс, а Рико хотелось, чтобы он слетел, чтобы стал, наконец, не способен мыслить, не мог оторваться, не мог притормозить, одуматься, дать себе отчет. Чтобы какое-то время был сосредоточен на нем одном, человеке так близко, и ничего больше не видел и не слышал…
А потом он уже не мог ни думать, ни контролировать себя – только ощущать, отвечая на каждое движение, и не в силах даже поскуливать, потому что голоса не было. Он чувствовал, как его умышленно подводят к краю – и не дают броситься, позволяя остыть – только для того чтобы начать все заново, снова и снова, и каждый раз эти периоды сокращались. Ковальски делал с ним, что хотел – но он никогда не хотел того, что могло бы не понравиться второму. Рико сейчас хорошо понимал, почему тот всегда поначалу пьянеет от долгих нежных ласк, а потом срывается – он и сам бы с радостью сорвался, если бы знал, как.
Он желал слушать до бесконечности, как человек под ним дышит, рвано, сбивчиво, как вскрикивает каждый раз и бесконечно, настойчиво зовет к себе. Как на это вообще можно не отозваться... Сам он собой не владеет, это правда, но Ковальски – он владеет им, он сейчас имеет над ним полумистическую власть, управляет его безумием, хотя и сам вряд ли это осознает.
И им хорошо. Им черт подери безумно, безудержно, безоглядно хорошо, и плевать, что кто об этом думает.
Ковальски под ним прогибается еще сильнее и стонет, протяжно, сладко, закидывает голову, открывается...
-Даааа-а... Да, да... Да...
И с каждым этим “да” подрывник вжимается в него, сцепив зубы, и от души желая только бесконечного продолжения. Чтобы всегда видеть эти полуоткрывшиеся заалевшие губы, держать худые бедра, оставляя на них следы пальцев, всегда наваливаться, рыча от возбуждения, и всегда, всегда слышать это волшебное “да” – согласие быть с ним, быть его, быть частью его жизни, часть его самого...
В момент, когда в очередной раз он не смог шагнуть за грань и еще пытался вернуть волшебное ощущение, которое уже почти поймал, над ухом послышался протяжный, с сильной хрипотцой голос:
-Тебе нравится?..
Он еще спрашивал...
Рико попытался ответить, но голос его не слушался, как, впрочем, и вообще все его тело – оно будто не совсем ему принадлежало. А Ковальски соблазняюще дышал ему в ухо и поглаживал по бокам, приглашающе, терпеливо.
-Нравится? Скажи, что нравится...
И Рико сказал. Как мог, как умел вообще говорить с этим миром, очень надеясь, что его поняли верно – впрочем, даже если и нет, он все равно больше не выдержит...
И Ковальски его довел.
Он не просто разрешил упасть в вожделенную пропасть – он туда столкнул и позволил падению продлиться настолько, чтобы было похоже на полет. Трогал языком ухо, касался его, где надо, и непрерывно скользил ладонью, там, внизу, где-то кажется в другом мире, где есть физические тела и явления. И это было хорошо, так хорошо, так...
Ковальски почувствовал, как подрывника колотит, как Рико судорожно стискивает его, беззвучно шевеля губами, даже не рыча.
«Мой», – кажется, Рико было бы проще, если бы его сбил поезд: он не знал, как справится с захлестнувшими его ощущениями. С поездом ему дело иметь приходилось, а вот с чем-то таким…
«Мой, мой, мой…».
Торопливо он поглаживал Ковальски, где мог дотянуться – в какой-то момент просветления ему хотелось разбавить эту страсть чем-то нежным. Но его лейтенант, заласканный, доведенный до отупения, был одним сплошным комком нервов – после невинного-то в общем касания он дернулся, прогнулся до максимума, без стеснения заорав во все горло – остро, слишком остро, невозможно удержаться, невозможно контролировать ситуацию, хочется просто выместить это дикое ослепляющее переживание, которого было слишком много для него.
А потом он лежал на спине, заложив руку за голову, а второй обнимая подрывника, пристроившегося у него на плече. Рико дышал глубоко, стараясь впитать в себя их смешанный запах, и не прекращал обнимать. Внезапно он приподнял голову, оторвавшись щекой от чужой груди и издал вопросительный звук.
-Да, – отозвался Ковальски. – Все чудесно. Не переживай.
Но Рико переживал. Он коснулся чужой руки и кончиками пальцев вычертил смазанную фигуру, тихонько ворча себе под нос.
-Зачем мне тебя обманывать? – удивился Ковальски на это. – Мне правда было хорошо. Ты же слышал. Ты сам все сделал для этого. Не тревожься о пустяках.
Рико протяжно, гортанно взрыкнул, коротко, но не зло, без нажима. Лейтенант погладил его встопорщенные волосы.
-Не сейчас – так в другой раз. Тоже мне, проблема.
Рико заворчал и ткнул большим пальцем себе за спину.
-Оставь это мне, – запросто перевел жест лейтенант. – С другими я разберусь. И с местом и временем тоже.
Рико улыбнулся доверчиво и снова улегся. Он не сомневался в том, что ученый сделает, как и обещал, и не сомневался в его успехе. И, что самое странное, в этом и Ковальски не сомневался. И чувство это было для него новым, не до конца понятным, но чертовски, восхитительно приятным.
Его человек. О господи. Его. Вот здесь, рядом, только руку протяни. И он всегда там был! Он садился за штурвал техники, которую собрал Ковальски, а когда техника наворачивалась — рылся с ним под капотом, будто тоже был причастен к катастрофе. И когда лейтенант угробил этот несчастный флаер Северного ветра, и они дрейфовали в море, Рико уткнулся лицом ему в бок и лежал так, пока они не достигли берега. Впился зубами, запуская их в живой кусок чужого мяса, и никакими силами было не заставить его разжать руки и челюсти…
Он всегда прикрывал, всегда страховал его, всегда был готов оказаться рядом. Даже в периодических припадках его агрессии не было ничего по-настоящему опасного: Рико всегда можно было остановить. Рико ходил с ним в паре, Рико слушался его, Рико использовал любую возможность, чтобы оказаться к нему поближе, смотреть на него, прикасаться... Добровольно позволял ставить над собой опыты, использовать в замерах, проверять на нем оборудование. Он, попавший в их отряд из лабораторий, доверял ученому настолько, что принимал участие в его начинаниях – потому что Ковальски эти его проекты были важны. Нужно было быть слепым недоумком, чтобы просто принимать это все как должное, как обычное дружественное поведение. Никто другой – даже внутри команды – так не делал. Он все списывал на то, что Шкипер предпочитает, когда его люди самостоятельны, и поэтому не спешит принимать в них участие, а Прапора зачастую самого надо «пасти». А Рико был рядом. Всегда был рядом, какого, спрашивается, бинома Ньютона, какого же квадратного факториала Ковальски страдал непонятно почему?.. Считал высокомерно, что он тут — самая светлая голова, и вместе с этим не сумел два и два сложить... Искал то, что у него все время было под боком. Искал того, на кого сможет положиться, с кем будет тепло и надежно, а потом грыз себя, потому что там, где ему было тепло, надежно не было: Дорис не имела никакого желания сближаться с ним. И он считал виноватыми всех вокруг: Дорис, потому что не ценит его, Шкипера, потому что не понимает его, всех прочих, потому что ничего не делают с этим... Почему они, собственно, должны были бы делать что-то, он вряд ли теперь мог бы ответить. А ведь он сам на дух не выносил пациентов, требовавших от него, вопреки его квалификации, вылечить их, причем вот сейчас же, немедленно…