Страница 74 из 107
А теперь они были тут — и черт его знает, каковы же географические координаты этого самого «тут» – и Рико сидит с ним рядом, успокаивающе трогает, и в этом простом поступке было безбрежное невозмутимое спокойствие. Рико не сомневался, что Ковальски найдет выход, а не найдет так выдумает. Он ни о чем не беспокоился, ни о чем не переживал — только ждал, положив большую теплую тяжелую руку на спину напарнику. Его присутствие будто насыщало самый воздух – все становилось острее, интенсивнее, немного по-другому. Бывают же на свете такие люди: источают вокруг себя облаком эмоции, как цветы источают запах, или как солнце – тепло. Даже когда они молчат – ты все чувствуешь.
И так, чуя это стороннее касание на спине, лейтенант уснул снова. Рико руки не убирал, сидел подле него, как заботливая медсестра, и тоже глядел на пламя. Давал ощутить, что он здесь и что это надолго. Ковальски канул в сон, как на дно густого омута, словно все это время его организм только того и ждал. Словно было ему мало лошадиной дозы снотворного. Но, видимо, мало — он почти физически ощутил, как его проглатывает спасительное темное забытье. И не стал сопротивляться.
Ему снился океан. Зеленоватое свечение комнаты в старом доме стало откровенно-инфернальным. Он был внутри этой воды. Он был самой этой водой. И водой ему быть нравилось — холодной, медлительной, ни в чем не нуждающейся. Было приятно — или, по меньшей мере, нормально — ощущать свое тело пластичным и перетекающим, не знающим точной формы, было нормально — да, да, это и есть то самое ощущение нормальности, вот оно на что похоже у людей с обычными чувствами! – видеть без глаз и мыслить без мозга. Он только скучал по теплу. Все тайны замшелых зеленых валунов с самого глубокого дна океана, все неоткрытые секреты, все, что похоронено под многомильной толщей воды, — все это не стоило тепла. Он хотел тепла, чтоб ему было пусто…
В реальность он вернулся, уловив краем уха негромкие звуки. Сразу вспомнил, где находится, но вставать – не встал — торопиться было некуда. Так и продолжал лежать, вытянувшись в кои-то веки во весь рост и наблюдая за чужими действиями, близоруко щурясь. Рико принес рыбы – еще недавно живой, выловленной буквально четверть часа назад и пять минут назад выпотрошенной. Подрывник пек ее в камине. Где-то неподалеку должна была оказаться припаркована машина, и там наверняка обретался некоторый запас сухих галет и овощных консервов. Им двоим, привыкшим перебиваться на подножном корму во время вылазок, этого было вполне достаточно. Даже вечно голодному Рико.
Было почти умилительно наблюдать за ним в такие моменты – он всегда с одинаковым удовольствием наводил чистоту и устраивал полнейший тарарам. Рико просто нравилось то, что он может повлиять на окружающий мир, сделать его другим, вывести из состояния стабильности, все изменить, придать иной окрас, ощущения, купаться в этом переживании… Рико любил – и хорошо в этом поднаторел – возиться с готовкой, взялся за нее и теперь. Для него это пребывание здесь – ни что иное, как обыкновенный поход, каких у них были десятки. И Рико заботился о лагере, огне и провианте просто потому, что мог.
От потемневших рыбьих боков поднимался ароматный пар – Ковальски учуял запах и немедленно же отозвался голодным урчанием желудок. Когда он там ел в последний раз? За ужином, не так ли? А после был Блоухол с его рассуждениями, муторная ночь, сизое холодное утро и кофе, кофе, кофе... Он бы выпил кофе – старый проверенный годами метод, обезболивающее от всего на свете – но кофе нет. А он привык к кофе. Это больше ритуал, нежели химия. Тебе плохо – пей кофе. Надо подумать – пей кофе. Взбодрить себя ночью – кофе. Где-то внутри черная дыра запускает в тебя ледяные зубы – утопить ее в кофе. Лейтенант без особого энтузиазма заглянул в стоящую рядом на полу свою походную жестяную кружку. Там от кофе были только многолетние наслоения на стенках с четко обозначенной по краю ватерлинией. А больше ничего. И велика вероятность того, что Рико не запасся этим ценным веществом совершенно не случайно. Он согласен был добровольно взвалить на себя хозяйственные хлопоты, кормить сослуживца, разводить огонь, поддерживая тепло, но он бы не позволил ему хоть в чем-то вернуться к его обычному образу жизни.
Вздохнув, Ковальски покачал головой. Движение это внезапно доставило лейтенанту неудобства. Он попробовал пошевелиться еще разок на пробу – спина заныла немилосердно. Подняв руки вверх, он потянулся, сводя лопатки, и на короткое мгновение наступило мимолетное облегчение, но тут же все снова вернулось с удвоенной силой. Спина была его проклятием. Потягивай ее, не потягивай, делай разминку или нет, эта падла отказывалась нормально сотрудничать после десяти часов за кульманом. И пусть кульмана у него в последнее время в обиходе не имелось, жизнь нашла, чем его «заменить», и подбросила Шкиперскому заму немало занятий, для которых нужно было сидеть, согнувшись в три погибели. Ковальски хрустнул шеей и оставил это бесполезное занятие. В его росте было больше минусов, чем на первый взгляд. Он попробовал было еще раз потянуться, теперь вперед, будто пытался достать до горизонта кончиками пальцев и пощупать, какой же он, и это отозвалось болью не только в спине, но и в затылке. А когда лейтенант снова сел ровно, спиной натолкнулся на преграду, которой прежде не было. Однако раньше, чем он успел что-то предпринять, “преграда” сжала его плечи в успокаивающем жесте. Мол, все нормально, свои.
Ковальски хотел было полуобернуться, сказать что-то, но в этот момент ноющие мышцы его загривка сжали, и они заныли еще сильнее, а сам лейтенант, подчиняясь давно привычному ходу вещей, пригнул голову, как бы подставляя их для дальнейшей экзекуции.
Промять мышцы человеку, который последний десяток лет своей жизни начинает день пробежкой и турником и заканчивает разнообразной веселухой, от перестрелки до угона вертолета – задача на раз, а то и на два. Но его добродетель позади справлялся – будто выдавливал из чужого тела всю усталость. Мял и мял, пока Ковальски не почувствовал, что напряжение постепенно покидает его – наверное так же, как покидает свою жертву демон после вмешательства экзорциста, – и не повел довольно плечами. И немедленно же не почувствовал, что рука с его загривка переместилась, словно послушная этому жесту, и чужие пальцы зарылись в волосы на затылке. Это было окрыляюще-приятное чувство, внезапно взбодрившее его сильнее, чем мог бы это сделать кофе. Потрясающее — он бы сказал «волшебное», если бы мог допустить в свой лексикон это слово — ощущение, такое же, как вчера (вчера ли?), разлилось теплом, но было как будто полнее, потому что Рико уже знал, что его с этими его нежностями не погонят. Ковальски снова повел плечами и откинулся назад, с удовольствием находя опору в другом человеке. Открыл глаза. Рико улыбнулся ему, и улыбка у него была теплая – совершенно особенный градус тепла, свойственный ему одному – и никому более. Ковальски не знал никого другого, кто бы умел улыбаться так. Лицо будто невидимой трещиной разделялось на две неравные половины, на одной из которых были глаза, а на другой губы. И выражения этих половин никогда не совпадали, будто Рико сам не слишком-то мог это контролировать. Но Ковальски его хорошо знал, и улыбнулся ему в ответ. Подрывник стиснул его пониже бицепсов и потянул на себя, едва не опрокинув окончательно.
-Да, – безошибочно перевел этот жест ученый – Спасибо.
Рико не заставил себя просить дважды. Особенная прелесть каких-то совместных дел, начинаний, переживаний для их отряда заключалась в одном весьма ценном факторе: они понимали друг друга без слов. Вот слова как раз периодически дело могли запутать. Зато там, где на них не было ни времени, ни сил и оставалось лишь действие, коммандос могли быть уверенны друг в друге.
Подрывник хрустнул пальцами, ожидая, пока сослуживец уляжется. Это простое действие неожиданно далось с трудом: отозвалась нытьем вся спина, и пустотой, короткой горячей волной, отдало в голову. Он устал. Все системы выходят по одной из строя, и у него нет кофе, чтобы как-то им помочь. Рико отчасти жестом, отчасти действием – он чуть надавил на одно бедро – велел ему перевернуться на живот. Лейтенант, не чуя подвоха, не стал сопротивляться. Ему хотелось просто полежать в тепле, чувствуя Рико рядом, так что он был бы вовсе не против, чтобы тот сейчас накрыл его сверху собой, стиснул в объятии и дал подремать.