Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 62 из 107

Блоухол прямо перед ним. Это лицо, его мягкий овал, обрамленный мягкими же волосами, как сирена на острых скалах. Один шаг, слово, кивок — и все закончится. Какая, по большому счету, разница, в каком подвале он соберет сверхзвуковой ускоритель — в подвале их старой базы или где-либо еще? Есть ли что-нибудь, что его удерживает от этого шага, слова или кивка?

Полоска света, падающая от двери, внезапно мигнула. Дверной проем заслонила чужая тень. Они оба обернулись, и лейтенант подумал, что, вероятно, представляют сейчас интригующее зрелище.

====== Часть 19 ======

Дверь открылась пошире, и по силуэту стало понятно, что это Рико – плечистый, сутулый, непослушные волосы взъерошены, а голова наклонена вперед, будто он собирается таранить лбом вселенную. Блоухол хмыкнул себе под нос – в его представлении это было буквальным олицетворением всего того, о чем он говорил не так давно. Рико повел носом в одну сторону, в другую, принюхиваясь, и щелкнул выключателем – по запаху его обнаружил, что ли?.. Ковальски осторожно опустил Блоуола обратно в его кресло – чувствовал, что это необходимо сделать особенно осторожно, потому что от мелочей слишком многое может зависить – и обернулся.

-Что такое? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Перевязка?

Рико что-то неразборчиво проворчал, но не состроил гримасу, по обыкновению. Стоял, переводя взгляд с одного лица на другое, как будто принимал решение, пока, наконец, не определился. Ковальски ждал, зная повадки сослуживца, какой-то реплики – рычанием и жестами, как это обычно и выглядело – однако Рико не стал делать ни того, ни другого. Вперевалочку прошагал к окну, сцапал лейтенанта за руку и повел за собой к выходу с мрачным целеустремленным видом. Ковальски оторопел, а в следующий миг подумал, что, если сейчас обернется, встретится взглядом с единственным здоровым глазом Блоухола и много чего там прочтет. Поэтому он не стал оборачиваться.

Рико оборачиваться тем более не стал. О Блоухоле он никогда не был какого-то особенного мнения. Собственно говоря, Ковальски даже не был уверен, а есть ли у Рико это самое мнение, если не касаться его личных вкусов и предпочтений. Рико – не тот человек, чья сила заключалась в его взглядах на тот или иной вопрос. Он хороший подрывник, и руки у него растут из правильного места, когда надо что-то собрать или пилотировать, он, скорее всего, выживет и в Арктике, и в пустыне, не говоря уж о необитаемом острове, однако вести полемику и что-то кому-то доносить – не его стезя. Рико всегда шел за Шкипером и был предан ему и своему отряду, как – это сравнение так часто приходило лейтенанту в голову, что ассоциации шли заведомо накатанной колеей – большой пес – то добродушный и позволяющий тягать себя за уши и кататься верхом, то бешеный и злющий, которого спускаешь с повода на незваных гостей, а после снисходительно отзываешь, если одумались, или позволяешь ему потерзать труп, если нет. Однако так уж повелось, что люди склонны переносить свои черты на всех и все вокруг очеловечивать, хуманизировать, приписывать свои пороки и добродетели, и непременные для себя реакции – одним словом, люди стараются представить мир таким, какой он есть, а представляют таким, будто он состоит сплошь из им же подобных людей. Одни люди растут на грядках, другие плавают в море, третьи колесят по автобанам с прицепом… Морской звезде, автобусу и даже атому человек всегда пририсует глаза и рот – и вот уже перед нами самостоятельно мыслящая единица… Ковальски этому греху также был подвластен. Знал Рико уже много лет, ходил с ним в разведку, отстреливался спина к спине, прикрывал на заданиях и сам просил его о прикрытии. Штопал раны, грабил лагерь противника, угонял линкор, мотал по городу от полиции и совершал много других подобного рода действий. Он не сразу наловчился понимать манеру сослуживца общаться, интерпретировать его рычание и жесты, разбираться в тонкостях мимики. Никогда прежде отдельно не обращал особенного внимания на все эти сопроводительные к речи моменты, но необходимость заставила. И все это время, от момента знакомства и до текущего дня, Ковальски не мог отделаться от привычки внутреннего диалога. Стоило Рико что-то сказать, и его сослуживец будто слышал внутри своей головы «голос переводчика» – свой собственный. Так бывает, когда учишь язык и уже самостоятельно способен слушать без дубляжа и субтитров песни, смотреть фильмы, читать книги – переводишь совершенно все, что можно, испытывая при этом глубочайшее чувство удовлетворения и правильности всего происходящего. Общение с Рико было все равно, что кино с этим «закадровым переводом» или с субтитрами, которые ты должен создать самостоятельно. Ковальски знал, до чего работа с таким переводом может быть коварна. Понятие «контекстного языка» ему было известно. Одно и то же предложение или даже слово бывает перевести трудно, потому что у него много значений, и, когда слышишь его, чувствуешь, как будто все эти значения одновременно. Так было и с Рико – понимать его нужно было контекстно, и ощущение недосказанности и таинственности всегда витало где-то поблизости. Ведь кто знает, о чем он на самом деле там думает…

Рико провел его по длинному коридору до лестницы наверх, на третий, небольшой и плохо отапливаемый этаж – именно там они и спали, потому что оттуда из окон все хорошо видно, слышно, ловит волну портативная радиостанция, и удобно отстреливаться. Марлин, в общем, слабо себе представляла, от кого им может потребоваться отстреливаться, однако Шкипера было не переубедить: его жизненный опыт и благоприобретенная паранойя в один голос требовали соблюдать именно такой порядок действий, и Шкипер неукоснительно его соблюдал. А его подчиненные неукоснительно же его слушали. Таким образом, он выдвинул два постулата. Первый – не разделяться. Когда ты один, твоя спина беззащитна, если только нет глаз на затылке. Второй – быть начеку. Впрочем, это было их естественным состоянием.

-Уже так поздно? – вслух удивился Ковальски, увидев перед собой темную, уходящую наверх и немного зловещую лестницу. Вдруг она напомнила ему пасть какого-то хищного чудовища, а темно-красная ковровая дорожка мигом показалась похожей на язык, балясины перил представились зубами, а легкий сквозняк – дыханием затаившегося монстра. Рико большим пальцем ткнул себя за спину, имея в виду темень за окном. Ковальски частенько работал по ночам и день от ночи в личном своем восприятии отделял с трудом. Идея о том, что в положенное время он не явился, и сослуживец добросовестно пошел его искать, нашел и привел за руку, показалась лейтенанту почти что смешной. Тем не менее, Рико потянул его требовательно за собой наверх – требовательно, но без применения силы, это ощущалось достаточно отчетливо. Если бы он хотел притащить куда-то спутника, он бы – девяносто девять процентов из ста – притащил. Волоком ли, взвалив на плечо или как-нибудь еще. Однако сейчас он оставлял этому спутнику свободу выбора: из его хватки можно было высвободить руку. То есть, Рико как бы спрашивал: собирается ли Ковальски отправляться на боковую или уйдет в ночную самоволку дальше болтать со старым врагом. Естественно, при самом этом враге таких вопросов он не задавал – и не из-за застарелой, будто по наследству от Шкипера полученной неприязни к Блоухолу. Вряд ли у Рико она была, такая неприязнь. Но это был вопрос, ответ на который он хотел получить от Ковальски, ответ, касающийся только желаний и стремлений одного конкретного человека, без влияния обстоятельств извне...

-Идем, идем, – лейтенант подтолкнул спутника в спину. – Нечего торчать в коридоре. Одиннадцатый час, значит, все нормальные уже спят.

К нормальным он относил всех обитателей дома, кроме самого себя, да еще, может, Джулиана, которого никак не повернулся бы язык причислить к этим самым нормальным. Да вот теперь из этого определения выпал и Блоухол…

Они поднялись наверх, и гуськом – Рико впереди, Ковальски следом – дошли до своей двери. Их комната была крайней с одной стороны, а Шкипера и Прапора – с противоположной. Торцевая стена и фасадная были под ответственным присмотром командира, а вторая торцевая и, соответственно, задняя стена дома отходили второй части отряда под надзор. Из этих соображений безопасности можно было и потерпеть неудобства. Для отопления в угловую их комнату был затащен откопанный в кладовой масляный обогреватель, но его определенно не хватало на всю площадь. Кровать была одна, что для сохранения тепла было только на руку. К тому же, замерзнуть рядом с Рико было сложно: он всегда сохранял стабильный температурный режим, и об него можно было греться. С их поселением комнаты приобрели довольно странный вид – те, что внизу, готовили к грядущим праздникам, и там было сосредоточение всего самого светлого и уютного. Елка, гирлянды на стенах, венки остролиста на дверях. Чем дальше от гостиной, тем слабее чувствовалось веяние праздника. На первом этаже на каждой двери красовался небольшой рождественский венок, на втором уже хватило только на гирлянды по стенам – вернее, на те гирлянды, что не поместились внизу или были отбракованы в процессе украшения елки. На третий этаж не попало практически ничего. Отсюда приятно было спускаться вниз утром, как будто погружаясь в праздник, и печально подниматься для отхода ко сну – чем ближе была их комната, тем сильнее слышался в воздухе привычный, давно набивший оскомину запах оружейной смазки, пороха, металла и сыромятной кожи. Весь дом, от крыльца до чердачного окошка, выдавал с головой свою хозяйку – старомодной мебелью, вылинявшими коврами, давно устаревшими и кое-где отстающими обоями, фотографиями в рамках, вязаными салфетками и еще многим, многим прочим. И потеснить это убранство собственным милитари стилем было в некотором роде… странным. Да. Пожалуй, самое подходящее слово для этого положения дел. Хорошо хоть Марлин не заходила к ним сюда – наверное, стеснялась шататься по мужским спальням – не то бы удивилась. А может, закатила бы глаза и всплеснула руками. Первое, что бросалось в глаза в их комнате – станковой пулемет, треногой попирающий премилый коврик с розами и астрами. Второе – винтажная вешалка, на которой болтались армейские подсумки. Третье – портативный ноутбук серии «кирпич», которым проще разбить что-то, чем разбить его, открытый на круглом, засланном беленькой скатеркой, столике и являвшийся интересным дополнением в натюрморте из стеклянной вазы, фарфоровой пастушки и давно остановившихся часов.