Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 57 из 107

Ковальски не ответил.

-Поэтому прости, но это вопрос без ответа. Ты не хочешь изменить себя, ты не хочешь изменить ситуацию. Ты просто требуешь от вселенной, чтобы она начала соответствовать твоим запросам. А так не бывает. Не бывает, Адам. Всегда приходится выбирать: или ты хочешь сохранить себя, или другого человека.

-О чем ты думаешь? – спросила Марлин. Оказалось, он молчал уже довольно долго и механически продолжал прясть нить, связующую их островок с прочим миром – тянуть ее через снежное пространство, разрывая гладкое полотно белого снежного покрова.

-О том, о чем до меня думало еще великое множество других людей.

-О смысле жизни?

-О том, что нет места лучше дома, если у тебя есть он, этот дом.

-Считай, что Баум тебя посмертно проклял.

-Нет проблем. Считаю.

-Молодец. А теперь донеси до необразованной меня всю глубину твоей мысли.

Ковальски задумчиво отгреб в сторону небольшое количество снега, ссыпавшегося с вершинки ближайшей кучи. Снег был рассыпчатый, как сахарная пудра, и будто невесомый. Та сверкающая пыль, которая витала вокруг, кажется, и не имела отношения к холмам плотного, слежавшегося снега, высившегося по сторонам. Словно совершенно разные вещества.

-За свою жизнь, как далеко ты была от дома? – спросил он, наконец.

-Ты же знаешь, что я никогда не покидала пределов штата.

-Но примерно? Если в километрах?

Марлин задумалась.

-Не знаю, – наконец, решила она. – Я была на побережье. Сойдет?

-У тебя никогда не возникало чувства, что там, на другом берегу, будет иная жизнь, лучше, чем здесь?

-Нет. Там тоже будут позеленевшие камни и запах рыбы, и бензиновый след на воде за судами. К чему вопрос?

-Когда стоишь на этом берегу, кажется, что счастье – там, дальше, где огромные пространства и свобода. А когда попадаешь туда, осознаешь, что оставил Авалон за спиной.

-Какой Авалон? – нахмурилась Марлин. Лейтенант выпрямился и вонзил в снег острый край лопаты, опершись на нее, будто на посох. Взгляд у него был отчасти сумрачный, но отчасти же и довольный – как и во всякий раз, когда ему представлялась возможность блеснуть знаниями.

-Авалон – мифический остров, представляющий собой нечто наподобие райского сада, – сообщил он, выбрав для пояснений из всей характеристики понятия лишь то, что имело отношение к его недавней метафоре. – А в переводе «Авалон» означает «крепость яблонь». А Нью-Йорк зовут «большим яблоком». Теперь понимаешь?

-Ваша обитель фей, ваша крепость яблонь – небоскребы Нью-Йорка?.. – запоздало сообразила Марлин, никогда не пробовавшая рассматривать родной город с этой точки зрения.

-Мы уходили отсюда потому, что чувствовали себя, как будто за решеткой. Мы вернулись сюда, потому что хотели хоть где-то чувствовать себя своими.

Марлин кивнула. Она никогда не спрашивала, но в общих чертах предполагала – эти люди бросили якорь там, где было проще затеряться в толпе. Но из многих вариантов выбрали именно Нью-Йорк, потому что знали его. Коэльо бы вытер слезу умиления, услыхав такую интерпретацию своего «Алхимика». Все правильно, нет места лучше дома…

Их маленький уютный пригород, сам похожий на небольшой городок, их маленькие новости, их маленький мирок. Незначительный слюдяной осколок в витраже Нью-Йоркской агломерации. Справа от ее дома долгое время маячила пустовавшая развалюха, которую за считанные дни привели в порядок тогда еще не знакомые ей новые жильцы. Сделали все сами, сноровисто и организовано – помнится, поначалу Марлин их приняла за бригаду строителей-рабочих и придерживалась этого мнения пару дней, пока не соотнесла еще кое-какие факты и не осознала, что это и есть новые хозяева участка. А вернее старые, потому что, как выяснилось, жили они здесь и прежде, до того как Марлин переехала подальше от родни...

Слева от ее дома можно было обнаружить то, что в книгах времен юности ее тетушки называли «бунгало», больше похожее на кукольный домик, нежели на настоящее жилище. Там всегда было шумно до поздней ночи. Она все думала, что рано или поздно эти два лагеря – соседи справа и соседи слева – схлестнутся, и тогда кому-то не поздоровится. И они действительно иногда это проделывали – в те периоды, когда не работали вместе. Хозяин местного клуба, и он же, по совместительству, главный гвоздь программы оного, быстро сообразил, что опытная сработавшаяся команда военных – это хорошая охрана. Команда же не менее быстро сообразила, что здесь можно зарабатывать. Зарабатывать, когда искренне желаешь свернуть своему нанимателю голову, бывало неудобно, но не невозможно. Марлин наблюдала за соседскими распрями, стараясь держать нейтралитет. Ее соседи не то чтобы не любили Джулиана, нет. Справедливости ради вообще стоило сказать, что его вообще мало кто любил – кроме главы его же фанклуба, о котором вряд ли можно сказать, что тот адекватен. Но и серьезной нелюбви к нему так же не испытывал никто. Джулиан – шумный и бестолковый сосед, но, в общем, безобидный. И – стоит отдать ему должное – не лишенный доли обаяния. Он и коммандос были слишком разными, жили словно на противоположных полюсах вселенной. Джулиан пребывал в мире веселья, бесконечных вечеринок, неоновых огней и коктейлей, а отряд Шкипера – в непрекращающихся слежках, перестрелках, каких-то опасных неприятностях. Никаким чудом они не могли бы понять друг друга: каждый считал именно свой способ жизни правильным. Шкипер с Джулианом препирался с пеной у рта, не смущаясь тем обстоятельством, что оппонент его выше и глядит сверху вниз, спустив на кончик точеного носа темные очки. Рико обычно просто отпихивал «короля вечеринок» со своей дороги, беззлобно и бесцеремонно оттесняя тяжелым плечом – кроме того памятного случая, когда Джулиану приспичило организовать гулянку с фейерверками. Получивший доступ к пиротехнике, Рико уверовал в то, что сосед у них, в общем, терпимый. Ковальски к Джулиану приспосабливался, как к погоде, – Марлин слышала, что вследствие какой-то темной истории они некое продолжительное время просидели в четырех стенах, отрезанные от социума. И если лейтенант за этот период Джулиану не свернул шею, значит, вряд ли свернет и в дальнейшем. Прапор вообще норовил дружить совершенно со всеми и каждый раз, когда его командир разворачивал новую атаку против ночных тусовок, имел такой вид, будто безмолвно извиняется за все происходящее перед небесами.

Ценой долгих изнурительных конфронтаций Шкиперу года за пол удалось приучить Джулиана к тому, что часов в одиннадцать вечера музыку стоит если не выключать, то хотя бы серьезно приглушать, иначе результат может быть плачевным. Либо он сам приходил портить соседу жизнь, либо спускал на него Рико, и тот флегматично, с полным отсутствием какого-либо выражения на лице, уносил усилитель на плече в гараж к отрядному внедорожнику и возвращал только утром. Пока совершалась эта операция, Джулиан мог голосить, возмущаться, падать картинно в обморок на руки старшему менеджеру и совершать прочие тому подобные действа в свое удовольствие. Главное было не лезть Рико под руку, ибо добром это не кончилось бы. Последним в этом марафоне добрососедских отношений отметился Ковальски – как узнала после Марлин, в тот день он над чем-то усиленно работал. Ее сразу насторожило то, что с наступлением сумерек и усилением звукового фона Шкипер мирно гоняет чаи, развалившись в шезлонге, а дверь дома открыта нараспашку, как будто он желает, чтобы адские децибелы поскорее достигли глубин жилища. Поначалу к Джулиану лейтенант отправился парламентером и ровным голосом сообщил, что ему мешают работать. Джулиан сказал: «Ага», – и через минуту забыл об этом разговоре. Марлин, которая как раз развешивала на балконе стираное белье, имела счастье наблюдать, как Ковальски прошел мимо нее в одну сторону, к Джулиану, затем в другую, – обратно. Танцевальные ритмы, между тем, так и продолжали бить по ушам. Спустя минуту Ковальски поднялся на крышу дома, вскинул к плечу снайперскую винтовку, и спустя несколько секунд музыка смолкла на ближайшие три дня. Динамик пришлось снимать с вышки, вызвав для этого электромонтера, и восстановлению он не подлежал. Так что бывшая этому свидетельницей Марлин могла бы, положа руку на сердце, сказать, не покривив душой: если трудоголик собрался пахать, не мешайте ему. Даже если у него нет лицензии на хранение и ношение огнестрельного оружия и самого этого оружия, он наверняка выдумает еще что-нибудь в том же духе, и бог знает, чем история закончится. Пусть уж его лучше сидит тихо в своем уголке.