Страница 55 из 107
====== Часть 17 ======
-Отлипни от проводки и погляди сюда. Нравится?
-Что это?
-Это моя новая пижамка. Она миленькая. Быстро скажи, что она миленькая!
-Очень милая.
-И мне идет?
-Идет.
Ева засмеялась.
-Со стороны может показаться, что я выбиваю у тебя признание силой. Такое, в духе «ты прекрасна, спору нет, убери свой пистолет».
-Я просто понимаю таким образом, что для тебя это важно и что ты очень хочешь услышать, что это действительно мило. Если бы я не находил этого, дискуссия бы продолжалась.
-Уровень занудства: Ковальски, – подвела итог рассуждению Ева. – Но эта пижама мне правда понравилась. И теперь у меня есть, куда ее использовать!
-А в чем ты спишь на базе?
-В чем все спят. Там же все форменное. Рассчитанное для максимального удобства. И чтобы можно было быстро переодеваться.
-У тебя вообще есть цивильные вещи?
-Очень немного. Мне ведь почти некуда их носить.
-А если бы мы ходили куда-нибудь?
-Наверное, было бы больше.
-А ты хотела бы?
-Адам, – Ева потрясла головой. – Ходить куда-либо означает урезать то время, когда я здесь и могу делать, что угодно. Не думаю, что оно того стоит.
-Некоторые девушки страдают от отсутствия нарядов.
-Адам, некоторые мужчины страдают от отсутствия девушек. И что, ты очень страдаешь?
-Я привык.
-Вот и я привыкла. К тому же, кто знает, может, у нас не сошлись бы вкусы! Вдруг окажется, что я всю жизнь мечтала о ядовито-салатовом кринолине с Микки Маусом…
-Прямо скажем, мне затруднительно это вообразить, не то, что поверить в описанное.
-Я шокировала бы людей своим акцентом! – Ева рассмеялась, будто рассыпала горсть блестящего бисера — дробно и коротко. – Кстати, тебе мой акцент ухо не режет? Или ты тоже привык?
-И не режет, и привык. У меня просто такое чувство, что я вожу на свидания Пашу Чехова.
-Ну окей, придумай сам что-то такое, что бы тебе не было по вкусу.
-На самом деле, – лейтенант усмехнулся, – я не люблю ретро.
-Ты серьезно? – Ева была изумлена. – А по тебе и не скажешь… И почему?
-Потому что внешний вид любой вещи был обусловлен утилитарными причинами, – скрупулезно, с привычными нотками ворчливого поучения, отозвался ее товарищ. – В кофрах носили технику, чтобы не побить. На письма клеили марки, чтобы те добрались до адресата. Корсеты шнуровали, чтобы держать форму. А сейчас что? Форма без содержания, фикция, пустое подражательство и погоня за каким-то «стилем». И ладно бы эта погоня носила образовательный характер! Но нет, в ход идут сплошные штампы. Про такие вещи, как телетрофон или паровой каток для белья, знают редкие интеллектуалы, а индустрия так и продолжает штамповать картинки локомотивов, дам в турнюрах, марок с зубчатыми краями… Это похоже на глобальную неспособность изобрести что-то новое.
-Это эклектика.
-Эклектика – это когда ты глубоко изучил весь ассортимент и отобрал то, что хорошо подойдет к твоему проекту. А не пользуешься раз за разом заготовленной до тебя идеей, не вникая глубже. Современные предметы быта, так или иначе связаны со своими предшественниками, безусловно, но как по мне, разумнее идти вперед, к поиску новых более практичных форм, а не цепляться за давно уже отжившие.
-Адам… – его собеседница закатила глаза. – Я не пойду с тобой в приличное место. Ты раскритикуешь мою шляпку.
-На скачки со мной не пойдешь? – поднял брови он.
-Почему скачки?
-А куда еще нынче дамы ходят в шляпках?
Ева застонала, как будто у нее вдруг заболели разом все зубы, а после схватила одну из подушечек в изголовье и нанесла ею несколько энергичных ударов наотмашь, пока Ковальски одной рукой тщетно пытался остановить это подушечное нашествие, а второй – ловил очки. Обессилев, она, наконец, вместе с подушкой рухнула на постель, окончательно смяв покрывало.
- Аж на душе легче стало!.. – выдохнула она. – Прямо целительная терапия!
-Суровая госпожа, чего там, – фыркнул лейтенант, подбирая с пола другую подушку, которую сам же и свалил при сопротивлении избиению.
-Я отстаивала свои взгляды! – важно сообщила ему Ева. И добавила, явно дразнясь, – Суфражистки меня поддержат!
-Они уже лет сто как феминистки.
-А вот они, может, и не поддержат. Они не такие бешеные.
-Позволю себе не согласиться.
-Позволю себе не позволить тебе. Спорить с женщиной о феминизме – это вообще, как по мне, апогей, Адам!
Ковальски приподнялся на локте. Вид у него был несколько обескураженный.
-Суфражизм – движение за право голоса, – заметил он. – Движение за полное равноправие начато позже и не окончено до сих пор. Суфражизм положил начало процессу, нет вопросов, но его методы были ненасильственными.
-Я сейчас скажу тебе одну вещь, Адам, – Ева тоже перевернулась на бок и оперлась о локоть. – Иногда люди спорят не ради достижения правильного ответа. Ты много знаешь, и все, кто хоть раз имели с тобой дело, к этому быстро привыкают. Но иногда людям хочется рассказать тебе что-то, а не выслушать.
-Почему бы им тогда не рассказать мне то, чего я не знаю?
-Потому что больше всего тебя интересует то, о чем не пишут в книгах или, точнее, что не имеет строгих четких правил, вроде законов физики. Никто не может объективно рассказать тебе о чувствах и переживаниях, о том, как они возникают и благодаря каким процессам и явлениям развиваются и умирают. А субъективного опыта ты не признаешь: его не использовать на практике. Все наши с тобой разговоры рано или поздно скатываются к этому вопросу. Если бы мы их записали, то впоследствии могли бы собрать трактат на тему отношений, в духе того греческого парня, что писал свое произведение в виде диалогов – нет, не надо мне говорить, что это был Платон!
Ковальски, который только рот открыл, послушно сомкнул губы.
- Знание во многом не может быть объективным. Математика и физика имеют непреложные законы, но скажем, философия и литература их не имеют. А ты, – она ткнула пальцем в плечо молчащему собеседнику, – знаешь, что существует теория, которая критикует традиционные философию и литературу, и иже с ними. Потому что они создавались людьми примерно одного круга и отражают примерно одни взгляды и, стало быть, не учитывают взглядов других людей?
-Это очень спорное заявление.
-Да. Но ты – это примерно такое же заявление в отношении чувств. Критикуешь то, что не можешь использовать сам, но пока не можешь предложить своего варианта. Скажешь, нет?
-Скажу, что мне надо над этим подумать.
-Ты что, пил?
-Иногда люди это делают, Ева.
-Ты отлично понял, что я имею в виду.
-Не думаю, что произошедшее можно назвать гордым словом «пил».
-Тебе совсем хреново? – она присела рядом с ним, оставив временно лекции о здоровом образе жизни до лучших времен.
-Мне нужен тайм-аут, – Ковальски потер переносицу, немного сбив очки с обычного их места. На светлой коже выделилась поперечная красноватая полоска от оправы. – Количество и интенсивность переживаемых эмоций понижают мое КПД. Я не могу так работать. Я просто хочу на какое-то время перестать чувствовать. Ладно, если бы дело касалось только меня, но это не так. От того, что и как я делаю, зависят и другие люди.
-Пьянка во имя общего блага, – сардонически растянула губы в едкой улыбке Ева. – Судя по тому, как лихо ты мне тут сейчас завинтил сложноподчиненное предложение и не запутался в грамматике, ты там не очень усугубил?
-Я, конечно, понимаю, что про твою нацию и алкоголь шутки никогда не иссякнут, – вздохнул лейтенант. – Но по эту сторону океана всего лишь Штаты. Здесь могут просветить по части смесей из джина, коктейля, сангари, тминной водки, херес-коблера и прочих редких напитков.
- Мне на тебя смотреть больно. И это не потому, что мне тебя жалко, Адам!
-А почему? – притормозил он.
-Ты думаешь, ты хороший парень?
-В смысле?
-Ты меня понял. Есть «плохие парни» – такие крутые ребята, которых любят девчонки. Из тех, которые в кожаных куртках и темных очках рассекают на байках по чужим газонам. А есть хорошие парни. И ты всегда думал, что ты – из их числа, не так ли? Ты не станешь обижать свою девушку, не станешь кадрить другую, если у тебя уже есть одна, не станешь ограничивать ее в том, что она любит и чем занималась всегда… И где-то внутри себя ты считаешь, что этого должно быть достаточно, чтобы девушка тебя любила, а то, что этого не происходит, полагаешь несправедливым.