Страница 198 из 212
- Я знаком с чертежами маэстро Джулиано, - ответил Микеланджело. - Он показывал мне, перед тем как отдать вашей святости. Это был хороший христианский храм, прекрасный храм получился бы.
- Знаешь, что это было? - воскликнул папа. - Брунеллески ваш это был, вот что! Постоянный образец для Сангалло, всегдашний Брунеллески! Но я хочу уже большего, и все мы хотим большего! Почему вы, надменные флорентийцы, не хотите хоть раз признаться, что живете одним прошлым своих мастеров и давно уже превзойдены! Понимаешь, что это было? Правда, хороший, христианский храм, такой же, пожалуй, как его Санта-Мария-делле-Карчери там, у вас. Все, как у вас там: Брунеллески и Санта-Мария-делле-Карчери. Но для Рима, для моего Рима этого недостаточно. Ты ведь знаешь, чего я хочу, к чему стремлюсь: базилика всего человечества, гигантское здание, такое гигантское и величественное, как сама церковь. Творение безмерное, которое я передам вечности.
Старик быстро наклонился над рундучком, взял несколько листов и развернул их перед Микеланджело.
- Смотри! Смотри! Это Браманте!
И Микеланджело с первого взгляда постиг всю слабость Сангалло и торжество Браманте. Теперь он понял, почему старый маэстро Джулиано не стал дожидаться вечера, а уехал во Флоренцию по самой жаре, глотая посрамленье и пыль. Микеланджело стал не спеша разворачивать новые и новые листы, рассматривать их. И видел в духе.
Вот базилика построена, усилия по выведению свода и стен завершены, отделка не имеет себе равных. Эта каменная сокровищница молитв и богослужений стоит, не зыблемая ни бурями грядущих веков, ни разливами крови, ни пожарами войн. Метлы божьего гнева не прикасаются к ней, ангел карающий обходит ее. Волны погибели с грохотом откатываются от ее стен, и она, белая, ослепительная, озаряет все царства земные. И видел он неоглядные толпы языков, несчетные поколенья, неизмеримые множества, смиренно паломничающие к этому дворцу бога и грядущих понтификатов. Паломническое пенье гудит без отзвуков. Слова дробятся в песнопеньях, взаимно друг друга проникающих. И вдруг он видит, как эти толпы сбиваются с дороги. Блуждают. Стремятся к алтарю св. Петра и не могут найти. Видел, как они бродят, растерянные, по капеллам, а пути в главный неф нигде нету. Он опять развернул некоторые листы и принялся внимательно рассматривать, ошеломленный этим открытием. Он слышал, как волны толп, катящиеся, как в море, разбиваются о стены, отступают, вновь кидаются на стены и вновь оказываются отброшенными. Центр храма высится сам по себе, резко отграниченный, без всякой связи с капеллами. И капеллы тоже - совершенно самостоятельные здания, прилепленные с четырех сторон света, от них нет пути к центру, розе искупления. Храм... это Христос, и с давних пор строители, молясь своим творчеством, всегда строили храмы в форме креста или распятого тела. А Брамантовы ротонды всегда нарушали эту стародавнюю каменную молитву. Одним из его изобретений было также воскрешение круглых античных храмов, приспособленных к христианскому культу. Но храм... это Христос, и нарушение канона здесь всегда мстит за себя. Свод перестает быть образом надежды и жажды рая, плиты пола - смиреньем, алтарь - головой, а боковые нефы распятыми, пригвожденными руками. И здесь - та же месть. Независимые друг от друга капеллы - словно шляпки крепко вбитых гвоздей. Округлость центрального собора - даже не античный периптер, и здесь тоже - уход за пределы того, что задумано строителем, получилось нечто большее. Этот круг - терновый венец.
Микеланджело молча сложил планы обратно на рундучок, выпрямился. Пронзительный, острый взгляд Юлия следит за его медленными движеньями.
- Много гробниц святых придется закрыть и разобрать, - промолвил Микеланджело, стесненный этим взглядом.
- Я перенесу их в другое место, - ответил папа.
- Гробница святого папы - апостола Петра - бесцеремонно сдвинута.
- Этого не допущу, - сказал папа.
- Фасад обернут вокруг храма, нет места для хоров, эти четыре рукава ни капеллы, ни хоры, ни нефы.
- Но они прекрасны, великолепны, - возразил папа.
Микеланджело склонил голову и медленно промолвил:
- Нигде нет креста, Браманте не поставил креста.
- Я поставлю сам, - сказал папа.
Тут Микеланджело молча отошел, а старик крикнул ему вслед:
- Ты все еще перечишь мне?
- Я не перечу вашей святости, - возразил Микеланджело, - я всегда хотел исполнять ваши желанья. Но до сих пор никогда не работал по команде и вот так - без подготовки...
- У меня будешь работать по команде, - ответил Юлий. - И все у тебя приготовлено, даже отговорки. Или хочешь быть тоже, как... как остальные?
- Никогда я не хотел быть, как остальные, - воскликнул Микеланджело. Я всегда давал отпор этим остальным. Всегда воевал с ними. Мрамором, камнем. Доказательство этого - мой "Давид". Я иду один, как он, всегда против остальных. Один, совсем один.
Юлий минуту молчал. Потом, сев и сложив руки на своих худых коленях, промолвил:
- Что знаешь ты об одиночестве...
Голос его - чужой. Словно старик обращался с этими словами к самому себе. И ответил себе молчаньем. Только рука его, медленно поднявшаяся от разбитых долгими молитвенными преклонениями колен к без устали горящим глазам, говорили вместо слов. Но, вспомнив о юноше, он кривит губы в усмешку.
- Ты был в Каррарских горах, но там нет одиночества.
- Там нет ничего, кроме одиночества, - ответил Микеланджело. - Там мне больше всего хотелось работать. Если б я мог там остаться, так создал бы совершенное. Над мрамором - тишина. Высокое звездное небо над мраморными горами, по тропинкам которых я бродил без проводников и без отдыха. Слушал, как отовсюду говорит камень, и это было одиночество - камня и мое. Там я испытал страстное желание создавать гигантские статуи из этих гор, огромные фигуры, которые было бы видно издалека, как когда-то ваятель Дейнократ хотел превратить целую гору Афон в статую своего обожаемого Александра Великого. Вонзить резец в эти скалы, огласить всю горную цепь ударами своего молотка, высечь фигуры гигантов, идущих мраморной поступью по облакам, превратить горные пики в статуи. Но я не мог. Почему?