Дальние родственники

Нас провожали все сотрудники хроностанции. Прокоп сказал:

"Каждый век что-то находит, но и что-то теряет. Наверное, вы были привычнее к горю, привычнее к расставанию и умели находить лучшие слова, чтобы выразить свою печаль. Мы не можем найти таких слов, чтобы они достойно выразили печаль, восхищение и благодарность, которые мы все испытываем к тебе, друг Владимир. Мы можем лишь сказать тебе просто: прощай! Но если ты прислушаешься, ты услышишь, что простое это и грустное слово произносят сейчас миллионы, и миллионы, и миллионы людей. Слушай!"

И в наступившей глубокой тишине я действительно услышал далекое эхо, что перекатывалось от горизонта до горизонта:

"...щай... щай..."

"...уг... уг..."

"...имир, имир".

Оно было одновременно тихим, как шепот, и мощным, и оно накатывалось волнами, и в ритме их угадывалась, чудилась, неведомая мне смесь горя и радости, конца и начала.

Сердце мое не выдержало. Я закрыл глаза. Мне казалось, что я умер, что меня уже нет в живых, и лишь дух мой плывет по волнам эха, которое становилось все тише и тише, пока совсем не умерло в невообразимой дали. Дух еще осознавал себя какое-то время, у него еще было "я", но оно все истончалось, это "я", таяло, пока совсем не'исчезло, и дух перестал принадлежать мне, потому что меня не было...

Не знаю, сколько времени я был без сознания, наверное, вечность, но пришел я в себя от голоса Бруно Казальса и острого запаха детства.

"Мы в Лондоне, господин Харин", - сказал он поанглийски, и я ответил:

"О, йес, ай си".

Я действительно видел, что мы в Лондоне, хотя запах был запахом моего детства и Вышнего Волочка - острый крепкий запах конского навоза. Но сделаем перерыв, друзья мои, я вижу, что и вы устали...

Не успел экипаж, как окрестили себя постоянные слушатели Владимира Григорьевича, снова занять свои привычные места в шестьдесят восьмой комнате, как в дверь постучали, и вошел врач.

- Милости просим, Юрий Анатольевич, - сказал Владимир Григорьевич.

- Я не помешаю? У вас у всех такой сосредоточенный вид...

- Владимир Григорьевич продолжит рассказ, - сказал Ефим Львович. - Я вчера полночи ворочался, не мог заснуть от ожидания.

- Мы ведь уже в Лондоне,- гордо сказала Анечка, и местоимение "мы" никому не показалось неуместным.

- В Лондоне? - изумился Юрий Анатольевич. - Ведь вы рассказывали о том, как попали... - Врач замялся, и на лице его появилось смущенное выражение. Видно было, что ему неловко было произнести слово "будущее".

- Из двадцать второго века Владимир Григорьевич отправился в девятнадцатый, в Лондон, - с плохо скрываемым торжеством объяснила Анечка. - Я раньше рассказывала об одном удивительном экстрасенсе Хыоме, и Владимир Григорьевич попросил своих хозяев разрешить ему посетить на обратном пути Англию.

- Ничего себе обратный путь, - покачал головой доктор, - небольшой крюк в век.

- Побольше, - сказал Константин Михайлович. Он на несколько секунд поднял глаза к потолку, наморщил страдальчески лоб, что-то беззвучно пошептал и вдруг торжествующе выкрикнул: - Сто двадцать семь лет!

- Костя, ты прямо арифмометр какой-то, - усмехнулся Ефим Львович.

- А почему все-таки сто двадцать семь лет? - спросил Юрий Анатольевич.

- Потому что я попал в Лондон в пятьдесят девятом году, - объяснил Владимир Григорьевич.

- В пятьдесят девятом? Но это же...

- В тысяча восемьсот пятьдесят девятом, - сказал Ефим Львович. - Не девятьсот, а восемьсот...

Казалось Юрию Анатольевичу, что тогда, в первый раз, когда описывал Владимир Григорьевич, как очутился в будущем, был он почти готов поверить в то, во что поверить было решительно невозможно. Но, пропустив дальнейший рассказ, он дал возможность своему здравому смыслу перевести дух, собраться с силами, и сейчас этот здравый смысл лишь снисходительно улыбался; как же, из двадцать второго века в девятнадцатый, а завтра, может быть, в третий до нашей эры. Может, попросить Харина смотаться в Древний Рим или, допустим, слетать к Гомеру в гости. Но спорить с больным стариком не хотелось, тем более что вреда от этих сказок никому не было. Конечно, следовало бы уйти сейчас, дел у него сегодня было предостаточно, но неловко было так решительно подчеркнуть свое отношение к их... россказням.

Четыре пары глаз, стариковских, выцветших, окруженных морщинами, смотрели на него выжидательно, и Юрий Анатольевич, привычно обругав себя за жалкое слабоволие, сказал:

- Это... Вы разрешите и мне послушать?

- Конечно, - кивнул Владимир Григорьевич.

- Может быть, вкратце рассказать доктору о том, что он пропустил? - предложил Ефим Львович.

- Мне кажется, не стоит, - сказал Владимир Григорьевич. - Вы не замечали, любое краткое содержание предыдущих глав звучит глуповато, а уж в этом случае и говорить не о чем.

- Вы продолжайте, - сказал доктор. - Так, как будто я знаю все.

- Хорошо. Значит, мы остановились на том, что я пришел в сознание от остроты запаха конского навоза, и этот запах почему-то напомнил мне далекое детство в Вышнем Волочке. Но это был не Вышний Волочек, а Лондон. И - удивительное дело! - был этот Лондон почему-то очень знакомым. И множество экипажей на высоких тонких колесах, и приземистые дома с закопченными фасадами, и запах дыма, который дает каменный уголь, и женщины в длинных юбках под легкими зонтиками, которые, казалось, нужны были лишь для того, чтобы защитить высокие прически, и мужчикы с бородами и бакенбардами - все это было почему-то очень знакомо. И вдруг я понял, откуда это чувство: Диккенс. Именно Диккенс. Не Теккерей, не Коллинз, а Диккенс, удивительно пластичный писатель, умевший описывать свой мир и своих героев так, что все мы видели их его глазами.

Я огляделся. Мне казалось, что сейчас появится Урия Гипп, Давид Копперфильд или Оливер Твист. Кандидатов на роль последнего было множество, улица так и кишела оборванными мальчуганами, которые бесстрашно скользили в потоке карет, колясок и грузовых телег. Лошади ржали, хлопали бичи, слышались выкрики, ругань - и всепроникающий запах конского навоза.

"Друг Владимир, - тихонько прошептал мне на ухо Бруно, - я бы рекомендовал тебе закрыть рот, у тебя довольно забавный вид".