Дальние родственники

Внезапно окно захлопнулось, исчезло, и голос моего инфоцентра сказал:

"Мы очень сожалеем, но следующую страницу в выпуске новостей вы посмотреть не сможете, поскольку она содержит информацию, которая не может быть передана в двадцатый век".

Что делать, пожал я плечами. Увижу каких-нибудь амеб в дипломатических фраках в другой раз. Я протянул было руку к знакомому символу, который уже раз усыпил меня мягким покачиванием, плеском волн, скрипом переборок, криком чаек, но не нажал на него, потому что, очевидно, задремал. А проснулся из-за слов:

"Вы сегодня немножко не в духе..."

Голос был женский. Наверное, это Соня пришла ко мне. Я открыл глаза и повернулся, чтобы обнять внученьку, но ее не было, и мужской голос ответил:

"Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра..."

Что за чертовщина? Я сел в кровати. Да это же мое окно в мир продолжало светиться.

Казалось, все, перерасходовал я свой запас удивления, но нет, оказывается, был еще во мне какой-то неприкосновенный запасец, потому что я почувствовал, как отвисает у меня челюсть, сейчас шмякнется о пол. Видел я в окне... и сейчас язык поворачивается с трудом... Увидел знакомое мужское характерное лицо, да и женское лицо было знакомым, я знал, чувствовал, что видел эти лица, но память испуганно отказывалась включаться.

"...У меня дочь больна немножко, - продолжал знакомый человек в военной форме, - а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел".

Боже, это же пьеса, сообразил я. Безумно знакомая пьеса, знакомые слова. Сейчас, сейчас я все вспомню. Я почувствовал, как название уже подымается к поверхности памяти.

"Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого..."

Актриса тихонько прошептала:

"Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так".

В голове моей, точно дельфин на поверхность моря, выпрыгнуло: господи, да это же "Три сестры"! Это же Вершинин и Маша!

И вспомнил я по одной только реплике: какой шум в печке. Чехов, только гений Чехова мог столько запрессовать во вздорные, в сущности, чепуховские слова.

"Вы с предрассудками?" - продолжал Вершинин, и тут второй дельфин выпрыгнул на поверхность моего оцепеневшего сознания:

"Это же... это же Станиславский".

- Как Станиславский? - нахмурился Константин Михайлович. - Станиславский ставил...

- При чем тут ставил? - Владимир Григорьевич сделал паузу, усмехнулся и продолжал: - Константин Сергеевич играл Вершинина.

- Володенька, - вздохнула Анечка, и видно было, что ей не хотелось уличать Владимира Григорьевича в выдумках, но не могла она сдержаться. - Володенька, если я правильно помню, Станиславский играл Вершинина, когда и кино-то не было...

- Я тоже так думал, - почему-то торжествующе кивнул Владимир Григорьевич, - но еще более невероятным было то, что Машу играла... Алла Константиновна Тарасова!

- Абер дас ист... - сказал Константин Михайлович, и Ефим Львович добавил:

- Невозможно.

- Конечно, невозможно, - кивнула Анечка и вздохнула. Тарасова играла Машу в сороковых годах, я прекрасно ее помню. А Станиславский - лет на сорок раньше, если не больше.

- Согласен, милые друзья, согласен. И я знал, что они никогда не играли вместе. И знал к тому же, что не могли их снять в цвете, с фантастическим стереоэффектом. И тем не менее колдовство продолжалось, чеховское колдовство.

"Когда вы говорите со мной так, - тихонько засмеялась Тарасова, - то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно..."

Через несколько минут я стряхнул с себя оцепенение и почувствовал, что, если тут же не получу ответа, просто сойду с ума. До сих пор все виденное в двадцать втором веке было фантастично, но по-своему логично. А здесь... Я вспомнил, как Прокоп обращался к инфоцентру.

"Вы можете ответить мне на вопрос?" - неизвестно кого спросил я, чувствуя себя идиотом.

"Конечно", - ответил приятный мужской голос, и невероятные Маша и Вершинин замерли.

"Каким образом в одной сцене участвуют актеры, которые никогда не играли вместе, и каким образом они вообще оказались на... экране, когда их так снять не могли хотя бы из-за того, что в их время не было ни телевидения, ни цветного кино".

"Вы видите постановку "Трех сестер" с участием звезд Московского Художественного театра, осуществленную в 2151 году к двухсотпятидесятилетию премьеры".

"Да, но..."

"Постановка создана методом компьютерного синтеза".

"Что это?"

"По фотографиям, кинокадрам, воспоминаниям, письмам театральный компьютер синтезирует, воссоздает физический и духовный образ актера, его голос, а режиссер ставит спектакль так же, как с живыми актерами. Мы показываем вам "Три сестры" по просьбе Прокопа Фарда. Разрешите продолжать?"

Не знаю, наверное, ко всему нужно привыкнуть, но я еще явно не был готов к технике двадцать второго века. Что-то мне почудилось святотатственным в этом вызове духов, хотя, повторяю, я понимал, что скорее всего не прав.

"Нет, - вздохнул я. - Не нужно".

Конечно, если это всего-навсего нечто вроде усовершенствованного мультфильма, это одно дело. Ну, а если электронные привидения, вызванные из небытия всемогущим компьютером, осознают себя? Мысль эта заставила меня зябко поежиться: я представил, вернее, попытался представить себя в виде электронного облачка в машинных потрохах... Бр-р! Но тут же успокоил себя, не волнуйся, тебя-то уж наверняка воссоздавать не будут, дух твой не вызовут, спи спокойно, дорогой Владимир Григорьевич Харин, второразрядный драмодел середины двадцатого века.

Вместо этого я нажал на символ, в виде двух цифр и знака плюс, 2+2, и коснулся его.

Мой центр мелодично тренькнул и сказал:

"Вычислитель к работе готов, жду задания".

"Я прибыл, - сказал я п посмотрел на часы, - девять часов тому назад. Всего мне дано для принятия решения девяносто шесть часов. Изобразите графически сколько мне осталось секунд, минут, часов и суток".