Страница 32 из 80
Пришли они через день. Так же смотрят на меня непонятно. Соня - эта девушка - говорит:
"Владимир Григорьевич, вы, наверное, обратили внимание, что прошлый раз мы с Сережей вели себя... не совсем обычно?"
Я забыл вам сказать, друзья, что оба они говорили с легким каким-то акцентом, и у девушки получилось не "обычно", а "обично".
"Да, конечно, - говорю я. - Еще бы! Когда в воздухе висит пакет, а я чувствую необычный прилив сил, этого не заметить нельзя".
"А... это... - пожала плечами Соня. - Это пустяки. Не о том речь".
"Пустяки?! - вскричал я. - Хороши пустяки!"
"Но это и действительно пустяки, - улыбнулся белозубо Сергей, - смотрите". - И поднял меня в воздух.
- Как поднял? - спросил Ефим Львович.
- Так и поднял. То есть я не могу утверждать, что это он меня поднял, я могу лишь сказать, что вдруг начал медленно подниматься к потолку. Я в первое мгновенье даже не понял, что это я двигаюсь. Мне показалось, что я на месте, а комната, как лифт, начала опускаться.
Я поднял руку и уперся в потолок. Я провел по потолку пальцами, посмотрел, есть ли пыль. Пыль была. Почему-то мне это было необыкновенно важно. Как будто не было в ту секунду для меня более важной вещи, чем определить, есть ли пыль на потолке. Удивляться я уже не мог, объяснений никаких не было, в сон я больше не верил, страха не было, и вдруг сразу, толчком почувствовал я озорное веселье: ничего не боюсь. Пусть несут меня чудеса, как ветер - детский шарик. Сравнение, заметьте, было не случайным - я ведь и висел под потолком, как детский шарик.
Сознание наше, милые мои друзья, устроено так, что предпочитает вцепляться в мелкие детали, когда не в силах объять всю картину. А была такой деталью сначала пыль, а потом то, что пока я покачивался под потолком, семидесятивосьмилетний морщинистый детский шарик, с ноги моей по всем правилам всемирного тяготения упала тапка. Это уже было совсем вздором: если я вдруг потерял вес, то почему не потеряла вес тапка? И если одежда и обувь продолжали что-то весить, почему они не тянули меня вниз? Чепуха эта была какая-то уже совсем разухабистая.
"Простите", - сказал Сергей, и тапка поднялась с пола, всплыла ко мне.
Я захохотал, как дитенок, которого щекочут, Сергей засмеялся вместе со мной, и я плавно опустился на пол, держа в руке тапку. И знаете, о чем я думал в это мгновенье? Ни за что не угадаете: совсем стоптались мои старые тапочки, думал я, надо бы купить новые.
Привычный мир строгих законов и запретов рухнул. Я был готов ко всему. Если бы вдруг в окно влетел директор нашего Дома ветеранов Пантелеймон Романович с рожком в руке и протрубил первые такты, скажем, Сороковой симфонии Моцарта, я бы нисколько не удивился. Я сдался. Легко и с душевным весельем. Я не стал похож на ребенка, я был ребеночком в эти секунды, не знающим, что реально, что нереально, что возможно, что невозможно.
"А ведь я о другом говорила, - сказала Соня. - Я другое имела в виду. Мы ведь вас обманули..."
Я замер, сжался, ожидая удара. Летел в веселом озорном полете и вдруг шмякнулся в холодное липкое болото. Сейчас выяснится, что все это фокусы, гипноз, иллюзион какой-нибудь, галлюцинации.
"Обманули?" - тупо повторил я.
"Да. Но мы боялись... Сразу..."
"В чем же? - вскричал я. - В чем же вы обманули меня?"
Я их ненавидел. Поманили старого идиота, заморочили дурацкими фокусами седую глупую голову, а он уж и руки развел: готов лететь в небо. А вместо неба тебя мордой об стол, ишь ты, старый дурак, канарейкой себя вообразил. Вы и представить себе не можете, милые мои друзья, какую горечь испытал я в это мгновение, какое мучительное похмелье. Из сказочных чудесных грез назад в немощную старость...
Извините, друзья мои, за банальную сентенцию, но все мы готовы простить многое, но только не обманутое доверие. Помню, я когда-то в молодости в каком-то учебнике прочел, что Отелло двигала не столько ревность, сколько обманутое доверие. Ну, я, конечно, на Соню не бросился, все-таки я не мавр, тем более что она посмотрела на меня виновато и сказала:
"Александр Семенович вовсе не посылал нас к вам, это мы придумали".
В смятении я уже совсем было потерял остатки разума.
"Какой Александр Семенович?"
"Как какой, ваш внук".
"А... А... кто же вы? Почему вы... пришли ко мне?"
"Понимаете, - замялась девушка, - вообще-то мы пришли из-за Александра Семеновича. Точнее, из-за письма, которое вы ему написали. Я случайно нашла его вложенным в старую одну книгу, прочла и... Словно услышала призыв о помощи, словно руки увидела протянутые. Так сжалось у меня сердце, читаю, перечитываю, а на глазах слезы. Там фраза такая есть: милый Сашенька, прости, что жалуюсь, но ты ведь одна у меня на белом свете родная душа..."
Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо.
"Простите, - говорю, - Соня. Это действительно из моего письма, но никуда я его не отправил, хотя надписал даже адрес на конверте. Перечитал письмо " решил, что некрасиво мне гак жалостливо писать... Оно и сейчас в тумбочке лежит".
"И все-таки он его получил, - как-то грустно и кротко сказала Соня. - И я прочла его спустя сто восемьдесят семь лет после того, как вы его написали".
Милые мои друзья, я вам уже раз десять, наверное, повторил, что перестал в те минуты чему-либо удивляться. Нет, неправда это. Как ни был мой бедный маленький разум анестезирован всем происшедшим, этого апперкота он выдержать не мог и отключился в глубоком нокдауне. Нет, упасть я не упал, даже сам был себе рефери. Считаю про себя: раз, два, три, четыре... При счете пять собрался, поднялся, фигурально выражаясь, хотя был, пользуясь опять же боксерским языком, грогги.
"Машина времени?" - с трудом прокаркал я, потому что голос меня не слушался.
"Ну, насчет машины - это разговор особый, но мы пришли к вам из будущего. Я ваша... - Девушка наморщила прекрасный свой лобик, зажмурила глаза, губы ее что-то беззвучно шептали, и она загибала пальцы на руке. - Я ваша... прапрапраправнучка. А вы, стало быть, мой прапрапрапрадед".
Что я мог сказать? Я сказал себе словами соседа моего Константина Михайловича: абер дас ист ни-и-чеево-о... А что я еще мог себе сказать? Здравствуй, детка, давненько что-то я тебя не видел. Так, что ли?