Город

Ужасная мысль пронеслась в голове: «Это она! Она выбралась из трясины и вернулась за мной!» В панике он обернулся, все еще стараясь высвободить ногу из чьей-то хватки, но не смог, равно как и ничего не увидел в кромешной тьме позади себя. Его бьющееся в припадке ужаса сознание уже рисовало картину – вот она, облепленная болотной грязью и водорослями, распространяя вокруг себя смрад сероводорода, держит его за щиколотку, на ее извивающихся, словно бледные черви, губах играет зловещая улыбка, а мертвые глаза сверлят ему спину своим обжигающе холодным взглядом. Взглядом, который зовет его остаться здесь, вместе с ней, чтобы они смогли стать любовниками, скованными смертью в объятиях друг друга на веки вечные! Ведь там, на дне трясины, среди разлагающихся растений и трупиков мелкого лесного зверья так скучно и одиноко. Так грустно и страшно чувствовать, как твои навечно открытые глаза пожирают черви, а затем пустые глазницы заполняет вонючая болотная жижа! Он не только ощущал ее прикосновения на своем теле, но и слышал ее вкрадчивый мертвый голос, который говорил ему: «Останься здесь, любимый! Останься со мной, я готова простить тебя. Ведь смерть – это только начало!»

Почти обезумев от ужаса, чувствуя, как слезы катятся из глаз, смешиваясь с дождем и грязью на его лице, он рванулся из последних сил и освободился от мертвой хватки. Росчерк молнии осветил за его спиной что-то мокрое и бесформенное – всего лишь одинокий куст, но ему уже не было до этого никакого дела. Теряя последние капли человечности и поскуливая, словно испуганное животное, он на четвереньках преодолел оставшийся участок пути и бросился к машине.

Весь перепачканный грязью, продолжая жалобно поскуливать, лишь с третьей попытки он сумел повернуть ключ зажигания, и машина рванула с места.

Немного успокоившись, но все еще продолжая судорожно всхлипывать и вздрагивать от каждого раската грома, он свернул на подъездную дорожку к дому и остановил машину. Неуклюже выбрался из авто и проковылял к крыльцу своего дома. Дверь долго не поддавалась и не желала отпираться, не слушаясь его дрожащих пальцев. После нескольких минут безуспешных попыток ему все же удалось попасть в дом. Шумно дыша и оставляя за собой на полу грязные мокрые следы, он прошлепал прямиком в ванную и включил свет. Из отражения в зеркале на него смотрел какой-то незнакомец – грязный, с взъерошенными волосами и красными широко раскрытыми от всего перенесенного глазами.

Испытывая одновременно и чувство жалости, и чувство отвращения к своей персоне, он сбросил провонявшие болотом вещи прямо на пол и шагнул под душ.

Горячие струи воды приятно прогоняли из напряженных мышц напряжение, влажный пар, поднимающийся в душевой, давал отдохновение уставшему разуму, словно окутывая его мягкой пелериной, заставляя отрешиться от забот и пережитых ужасов. И лишь одно не давало ему покоя – запах. Этот противно-омерзительный запах сероводорода и гниющей болотной травы никак не могло перекрыть нежное благоухание лавандового мыла. Он продолжал с остервенением и докрасна растирать свое тело мочалкой, но запах все никак не уходил, а, напротив, казалось, становился только сильнее и сильнее.

Слишком увлеченный своим занятием, за шумом работающего душа он не услышал ни легкого скрипа незапертой входной двери, ни влажных шлепков босых ног по полу, не увидел он также и силуэта, возникшего за мокрой занавеской душевой, он чуял только запах. Но он услышал безжизненный и скрежещущий голос, доносившийся из израненного горла.

Ее голос:

– Любимый, не потереть ли тебе спинку?

Александр Буйницкий

Дедушка и бабушка

Николай Андреевич на кухне. Он подходит к тумбочке, открывает ее медленным угловатым движением руки. Берет банку с медом.

– Как у нас с погодой? – говорит дедушка.

Пальцы, покореженные артритом, открывают пластмассовую крышку и погружаются в тугую массу. Затем они взлетают вверх ко рту старика. Указательный и средний пальцы поочередно касаются губ Николая Андреевича.

Дедушка с минуту стоит перед тумбочкой, втирая липовый мед в трещины в уголках рта.

– Ты слышишь меня? – говорит он и поворачивается к выходу из кухни.

– Что ты там хочешь? – раздается недовольный голос Марии Владимировны.

– Я спрашиваю, какая там погода?

Николай Андреевич подходит к раковине, смывает остатки меда с руки.

– Снег выпал.

– Вот и я о том же. Где такое видано, чтобы снег выпал 11 мая?

Дедушка идет в спальню. Он говорит:

– Губы совсем потрескались.

– Знаю я.

– Знаю, не знаю… Толку от этого мало! Пора что-то делать.

Бабушка недовольно сжимает губы. Она выключает планшет и произносит:

– Ну, ладно, что ты там хотел мне показать?

Лицо старика расплывается в улыбке. Губы в свете вечерней лампы блестят. Движения становятся увереннее.

Николай Андреевич подходит к компьютеру, двигает мышку. На мониторе появляются закладки интернет-сайтов. Дедушка делает несколько по-черепашьи медленных кликов и останавливается на одной из страниц с объявлением. Затем он недовольно смотрит на жену, которая пытается встать с кровати.

– Попробуй сама, – говорит он.

– Не могу я сама! – нервно дергает плечом Мария Владимировна. – Видишь же, что сложно подняться из-за боли.

Николай Андреевич вздыхает и подходит к старушке. Берет ее под руку и ведет к столу. Придвигает ей под ноги мягкое кресло. Мария Владимировна с опаской и напряжением в мышцах присаживается, пухлую руку кладет на край стола, смотрит в монитор.

– Что это? – удивленно говорит она.

– Литературный конкурс.

– И зачем это?

– Хочу снова писать.

Бабушка после секундного замешательства откидывается на спинку кресла и широко улыбается.

– Ну, ты совсем уже на старости лет свихнулся, – говорит она и отворачивается от экрана. – Как можно писать, если годами перо в руках не держал? Будет, как с той рукописью, что еле-еле продал Мише Войничу в двенадцатом году. Конкурс? Ты хочешь в конкурсе поучаствовать? Ой, ну не смеши меня!

Мария Владимировна смеется и переводит взгляд на кровать в углу комнаты.

Николай Андреевич отходит в сторону, поочередно трогает корешки книг на полке.

– Ты куда пошел? – вскрикивает бабушка. – Психовать вздумал, старый? С тобой, как с маленьким ребенком. Ты еще с парашютом прыгни для полного счастья!

Она говорит:

– Быстро помог мне встать!

Николай Андреевич подходит к Марии Владимировне и помогает ей добраться до кровати.

Утром следующего дня бабушка нарезает толстыми ломтями колбасу. На столе лежит лук, рядом с ним масло на блюдце под стеклянной крышкой, чуть поодаль – хлеб и сыр. Стоит и уже остывшая кружка чая.

Старушка озлобленно смотрит на унылую сутулую спину мужа. Он сидит на табуретке у окна, курит сигарету и смотрит вдаль.

Мария Владимировна дорезает колбасу и берется за масло.

– Если ты не начнешь со мной разговаривать, то я это масло размажу по твоей лысине.

Николай Андреевич молчит.

Бабушка вскрикивает:

– Есть захочешь – попросишь! – она вонзает нож в масло. Лезвие отсекает большой кусок и громко ударяет о стол.

– Губы потрескались, – спокойно говорит дедушка. – Поэтому есть не захочу. Поэтому и разговаривай сама с собой. Я уж как-то обойдусь. А если и прижмет поесть, то я и сам справлюсь – ходить умею, в отличие от некоторых.

– Не, ну ты точно давно носил шапку из масла, – говорит Мария Владимировна и поддевает кончиком ножа отсеченный кусок. Она делает замах и бросает его в сторону мужа. Целит в лысину. От резкого выброса руки масло срывается с лезвия чуть раньше, чем хотелось бы старушке. Кусок делает в воздухе дугообразный пируэт и летит на пол – к ногам мужа.

Тело Николая Андреевича оживает.

Дедушка мгновенно откидывается назад, словно юный азиатский танцор показывает сотни раз отрепетированное движение. Старик выгибает спину так сильно, что сейчас он похож на ручку от наполненного ведра. Его левая кисть взлетает еще дальше – за голову, а его ноги, словно якоря, врезаются в стену под батареей, создавая всему телу точку опоры.