Страница 33 из 46
- Рановато ему в академики, пусть поишачит еще лет двадцать. Эх, Орфей, Орфей, и угораздило твою мамашу тебе на лоб такую марку приклеить!
- А что, я своим именем доволен, - обиделся Завьялов. - Не штампованное. А вообще... Вот хорошая у меня и жена и детишки, а все-таки жизнь - скотина.
- Да, надула нас, хулиганка.
- С каждым днем лопается пузырик за пузыриком, - Завьялов всхлипнул. Выпитые на пустой желудок вино и водка дали какую-то жутчайшую смесь, и она подействовала самым нехорошим образом.
- Какой еще пузырик? - невнятно протянул Туркалов.
- Да надежд, надежд!
- А-а-а.
- Юноши! Девушки! - Завьялов вскочил, увидев на аллее медленно бредущую парочку. - Прежде чем взлететь, подумайте о качестве и количестве топлива в ваших двигателях внутреннего сгорания!
- Садись, дурень, - Туркалов притянул его на скамью. - Это же старики.
- Да? - Завьялов расхохотался. Стало ему в эту минуту необыкновенно хорошо. Звенящими фейерверками наполнилась его затуманенная голова, досада на жизнь вмиг улетучилась. Мир был прекрасен и полон ожиданий.
Домой Завьялов вернулся поздно, сжимая в кулаке листок из записной книжки с адресом Туркалова.
- Вот, - помахал он им перед лицом усталой, заждавшейся Марины. Дружка встретил, потомка листригонов.
Марина хотела было вырвать у чего проклятый листочек - сердцем почуяла, что это автограф самого дьявола, но Орфей быстро спрятал его, и не заметила куда.
Минута со звенящими фейерверками так врезалась в память Завьялова, что он решил повторить ее. Искуситель в облике Генки Туркалова не долго составлял ему компанию. Генка вскоре исчез так же внезапно, как и появился. Но звенящие фейерверки продолжали звучать в ушах Орфея. Вначале он терпеливо ждал встречи с ними по субботам и воскресеньям - удалось внушить Марине, что настоящий мужчина в выходные дни просто обязан пропустить по рюмашке. Потом каждый день, прожитый без этого, казался пустым, ненужным, и Орфей шел на всякие уловки, только бы заполнить свою душу разноцветным видением.
Вскоре ему пришлось расстаться с крючкорукими баянистами, у которых оказался превосходный нюх на водочный перегар. Завьялов не долго сожалел о потерянном - с его именем не трудно было устроиться в ресторанный оркестр. Выяснилось, что лучшего места не придумаешь - тут тебе и работе, тут и фейерверки. Марина плакала, видя, как Орфей стремительно катится вниз. Через три месяца ресторан отказался от гитариста Завьялова, не умеющего сочетать свои потребности и возможности. Его гитара издавала такие звуки, что даже самые бывалые завсегдатаи ресторана затыкали уши хлебным мякишем.
Пришли для Завьялова трудные времена. Свою трудовую книжку, вдоль и поперек расцвеченную пестрыми чернилами, он в утешение себе считал доказательством незаурядной натуры, мечущейся в поисках приложения небывалых сил.
К собственному тридцатилетию, как и любой человек, Орфей пришел через детскую коляску, подростковые шалости и юношеские увлечения. Но в это трудно было поверить теперь и самому. Глядя в зеркало, он видел в нем одутловатое красное лицо с обиженно поджатыми губами. Ранние залысины по обеим сторонам лба и глаза с розовой мутью никак не напоминали в нем прежнего ангелоподобного мальчика. Завьялов понимал, что его одурманили, взяли в плен звенящие фейерверки, но, как ни напрягал волю, не мог вырваться из их колдовства и постепенно примирился с тем, что он пропащий человек. Впрочем, примирение было лишь для себя. А для Марины и детей разыгрывалась роль волевого, добродетельного мужа и отца. Но порой розыгрыш принимал плачевную форму. Выписывая ногами замысловатые кренделя, Орфей изображал то монарха, то мандарина, то повелителя планет, загоняя под стол испуганных детей и доводя до слез по-прежнему любящую его Марину. Правда, иногда он являлся домой спокойным, хоть и с отблеском ракет в глазах, гладил ребятишек по головам и, заваливаясь на диван, вздыхал:
- Господи, скукота-то какая! Хоть бы ты, Марина, изменила мне, что ли? Все изменяют, а ты нет. Слыхала, Галка Залепина на три дня бросила мужа, детей и убежала к какому-то служителю муз. Не зря выписывала "Иностранную литературу". А ты у меня святая до тошноты. Изменила бы на время, так, может, и любил бы крепче. Да ведь к кому пойдешь, когда идти не к кому. Один я у тебя, разъединственный.
Марина кротко плакала, Завьялов принимал это за согласие со своими словами, подходил к жене и покровительственно обнимал за плечи.
Но чаще случались бурные сцены. О том, что пахнет грозой, Марина узнавала по одному верному признаку; Орфей начинал быстро бормотать под нос: "Увял Завьялов, увял Завьялов..." Хватая первый попавшийся под руку предмет, он бросал его в жену. Дети прятались за шкаф, под стол, летели стекла, посуда.
Как-то во время такого погрома он плюхнулся в кресло, испуганно вытянув шею в сторону пианино. Потом резко вскочил и, дрожа всем телом, бросился к Марине. Его бил озноб. Он клацал зубами и, тыча пальцем в пианино, что-то бормотал. Оказывается, крышка инструмента вдруг сама открылась, и из-под нее выскочил Генка Туркалов с шарообразным Листригоном. Оба были во фраках и цилиндрах. На лбу Листригона красным маяком горел единственный глаз, а изо рта торчали два огромных зуба, похожих на сосульки пещерных сталактитов. Листригон взял Генку под руку, и они стали отплясывать на клавишах шейк. Затем головастик откланялся, произнес глупейшую загадочную фразу: "Мы вам - телевизор, а вы нам - телефон", и крышка пианино прихлопнула обоих.
Орфей долго прижимался к Марине, зарывался лицом в ее грудь, что-то бормотал и всхлипывал. Она успокоила его, уложила в постель, а он все никак не мог уснуть, натягивал на голову одеяло и поглядывал в щелочку не покажутся ли опять из пианино Генка и Листригон?
Как истинный Друг, Туркалов оставил его в покое. С Листригоном оказалось сложнее. В один из вечеров тот взмахнул короткими ручками, топнул крохотной ножкой, и звенящие фейерверки навсегда покинули Завьялова. Листригон теперь ходил за ним по пятам, колобком бежал по улицам, прыгал в троллейбус, являлся к нему на работу.