Страница 11 из 13
Тут мне в голову пришла блестящая мысль.
– По-моему, вашей беде можно помочь, – сказал я.
Она вопросительно взглянула на меня, а я продолжал:
– Я хочу предложить вам одну вещь и попрошу вас обдумать ее хорошенько.
– Это звучит очень внушительно, – сказала она. – В чем же дело?
– А вот в чем. Когда я был студентом, я научился одному полезному искусству, а именно – стенографии. Конечно, я не пишу с молниеносной быстротой репортера, но я довольно быстро могу писать под диктовку.
– Да. Ну, что же?
– Так вот, у меня бывает несколько свободных часов каждый день, обычно все послеполуденное время до шести часов или до половины седьмого. Если бы вы ходили в музей по утрам, выбирали книги, отыскивали все нужные места и делали бы отметки – это вы могли бы сделать и без помощи вашей правой руки, – то я мог бы приходить после двенадцати, вы читали бы мне выбранные отрывки, а я стенографически записывал бы их. В каких-нибудь два часа мы успели бы сделать столько же, сколько сделаете вы, занимаясь целый день и записывая все обычным путем.
– Как это мило с вашей стороны, доктор Барклей, – воскликнула она. – Чрезвычайно мило! Конечно, я не могу отнимать у вас свободное время, но я очень ценю вашу доброту.
Я был совершенно уничтожен ее категорическим отказом, но все-таки продолжал слабо настаивать.
– Мне хотелось бы, чтобы вы согласились. Я знаю, – сделать даме такое предложение, не будучи с ней даже хорошо знакомым, – это может показаться слишком смелым. Но если бы на вашем месте был мужчина, то я все равно поступил бы так же, и мое предложение было бы принято, как вполне естественное.
– Сомневаюсь. Во всяком случае, я не мужчина. Иногда мне хотелось бы быть мужчиной.
– Я уверен, что вы гораздо лучше так, как вы есть, – воскликнул я с такой серьезностью, что мы оба рассмеялись.
В эту минуту в комнату вошел мистер Беллингэм, держа в руках кипу больших, совершенно новых книг, перетянутых ремешком.
– Вот-те на! – воскликнул он весело. – Недурненькое времяпрепровождение! И доктор и пациентка хохочут, как школьники. Что вас так насмешило?
Он бросил связку книг на стол и с улыбкой выслушал повествование о вырвавшихся у меня словах.
– Доктор совершенно прав, – сказал он, – оставайся, детка, такой, какая ты есть. Одному Богу известно, какой бы из тебя вышел мужчина!
Видя, что он в таком хорошем настроении, я рискнул рассказать ему о своем предложении, чтобы заручиться его поддержкой. Он внимательно и одобрительно выслушал меня, а когда я закончил, обратился к своей дочери.
– Какие же у тебя возражения? – спросил он.
– Это доставит такую уйму работы доктору Барклею, – ответила она.
– Это доставит ему уйму удовольствия, – возразил я. – Я говорю совершенно искренно.
– Тогда почему же нет? – сказал мистер Беллингэм. – Или ты боишься чувствовать себя обязанной доктору Барклею и потому упрямишься?
– Ах, совсем не потому! – поспешно воскликнула она.
– Тогда лови его на слове. Он искренно предлагает тебе свою помощь. Это доброе дело, и я уверен, что, кроме удовольствия, оно ничего ему не доставит. Все в порядке, доктор. Ты согласна, не так ли?
– Если вы так говорите, то, конечно, и я спорить не буду, и принимаю предложение доктора с благодарностью.
Эти слова сопровождались улыбкой, которая сама по себе была для меня чудесной наградой.
Условившись, где и когда встретиться, я в каком-то восторженном состоянии поспешил в свою амбулаторию, чтобы закончить свою утреннюю работу и распорядиться насчет завтрака.
Часа через два я зашел к ней. Я застал ее в саду. Она ожидала меня со своей потертой сумочкой в руках. Я взял ее сумочку, и мы отправились в путь, сопровождаемые ревнивым взглядом мисс Оман, которая проводила нас до калитки.
Привратник, сидевший в маленькой стеклянной будочке при входе в библиотеку, внимательно осмотрел нас и пропустил в вестибюль, откуда мы прошли в огромный круглый читальный зал.
– Что мы будем сегодня делать? – спросил я, когда мы уселись на свободные места. – Вам надо просмотреть каталоги?
– Нет, все карточки у меня в сумочке. Книги уже дожидаются нас.
Я положил свою шляпу на полку, опустил в нее перчатки моей спутницы, и затем мы направились к стойке за необходимыми на сегодняшний день книгами. Это был счастливейший день в моей жизни. Я провел чудесных, ничем не омраченных два с половиной часа за блестящим, обтянутым кожей столом, быстро водя пером по страницам записной книжки. Это занятие ввело меня в новый мир – мир, в котором любовь и наука, нежная близость и седая старина перемешивались самым причудливым, самым невероятным и самым восхитительным образом.
До сих пор я ничего не знал об этой темной эпохе. Аменхотеп IV, этот замечательный еретик, был мне известен только по имени, хеттов я считал каким-то мифическим народом, неизвестно где обитавшим, а клинописные таблички представлялись мне чем-то вроде ископаемых сухарей, служивших пищей какому-нибудь доисторическому страусу.
Теперь все изменилось. Мы вплотную пододвинули наши скрипевшие стулья, и по мере того, как она шепотом (разговаривать вслух в читальном зале строго воспрещалось) передавала мне на ухо историю той беспокойной эпохи, разрозненные отрывки постепенно сливались в одну стройную захватывающую повесть.
За два с половиной часа мы извлекли все содержимое шести объемистых томов.
– На деле вы оказались еще лучше, чем на словах, – сказала она. – Мне бы понадобилось два дня действительно усидчивой работы, чтобы сделать все эти выписки, которые успели сделать вы с тех пор, как мы начали работать. Я не знаю, как вас благодарить.
– Не стоит. Я занимался с величайшим удовольствием, и самая работа была для меня полезной практикой. Что же мы возьмем дальше? Нам ведь понадобятся какие-нибудь книги на завтра, не правда ли?
– Да, я составила список. Если вы пройдете со мной к каталогу, я отыщу номера и попрошу вас выписать карточки.
Выбор новой серии авторитетных трудов занял у нас еще с четверть часа, а затем, вернув те тома, из которых мы выжали все нам нужное, мы направились к выходу.
– Куда же мы пойдем? – спросила она, когда мы вышли из ворот, около которых стоял внушительный полисмен.
– Мы пойдем, – сказал я, – на Мьюзеем-стрит, там есть молочная, в которой можно получить чашку великолепного чая.
С минуту она была в нерешительности, потом послушно пошла со мной, и вскоре мы сидели рядом за маленьким мраморным столиком, перебирая все, что мы прочли за сегодняшний день, и обсуждая за чашкой чая различные интересные вопросы.
– Давно вы занимаетесь такой работой? – спросил я, беря из ее рук вторую чашку чая.
– Как профессией, – ответила она, – всего два года, с тех пор, как наши денежные дела резко ухудшились. Но и много раньше я нередко ходила в музей с дядей Джоном, тем самым, который исчез так таинственно, и помогала ему разыскивать разные справки. Мы были с ним большими друзьями.
– Он, вероятно, был очень ученый человек? – заметил я.
– В известном отношении да. Для любителя-коллекционера он был очень образованный человек. Он знал египетские отделы всех музеев в мире и изучал их во всех подробностях. Но, главным образом, он интересовался вещами, а не событиями. Конечно, он знал очень много, чрезвычайно много по истории Египта, но все же прежде всего он был коллекционером.
– Что же станется с его коллекцией, если он действительно умер?
– Согласно завещанию, большая часть ее перейдет в Британский музей, остальное же он завещал своему поверенному, мистеру Джеллико.
– Мистеру Джеллико? Почему? Что станет делать мистер Джеллико с египетскими древностями?
– О, он тоже египтолог, и очень рьяный. У него прекрасная коллекция скарабеев и разных мелких вещей, которые удобно хранить в частном доме. По-моему, это увлечение всем египетским и сблизило его с моим дядей. Хотя, кажется, он, кроме того, и прекрасный юрист, и, во всяком случае, он очень осмотрительный и осторожный человек.