Страница 21 из 52
Я не хотел торопить события и напугать ее. Да, я лукавил, обдумывая свой маленький заговор. Но дело-то шло о моей любви. Я стоял неподвижно, думал и смотрел на Тони Она меня не видела. Она вдруг спрятала лицо в ладони и расплакалась. Тогда я подошел к ней. Конечно же, чтобы ее успокоить — она была измучена и думала о смерти своей сестры, и сегодня нас самих могли убить, но была у меня и подспудная мысль. Тони сейчас ослабела, ее оборону, наверно, будет легко преодолеть. Затея не из благородных, но мне было все равно. Я люблю ее и, наверно, всегда буду любить. Я только поцелую ее, скажу ей все это. Прямо сейчас, на этом диване.
— Алекс, ты можешь опустить это, если хочешь. Ты не обязан вдаваться в…
Я не мог остановиться. Все это было очень важно для меня. Я чувствовал, что обнаружится много такого, чего я не знал, но о чем догадывался. О Тони и, возможно, обо мне. Конечно, меня вело вожделение, но был и альтруистический мотив — стремление к честности и ясности.
Я прошел вдоль длинного зеленого дивана и сел рядом с Тони. Она сидела, съежившись, и всхлипывала. Я начал обольщение с того, что медленно и неуверенно потянулся к ней и обнял обеими руками, притянул к себе. Получилось вроде бы неплохо.
— Все хорошо, Тони, — сказал я. — Ты молодец.
Она как будто спряталась в моих объятиях — вместе со своей болью. Она всхлипывала, а я обнимал ее, и баюкал, и бормотал, что все будет хорошо, просто сейчас очень поздно, и позади такой длинный день, и она вымоталась. Она прижалась ко мне, я держал ее крепко, вдыхал ее свежий запах. Зарылся пальцами в ее волосы, прижал голову к своей груди. Так мы сидели, прильнув друг к другу. И само собой получилось, что я уткнулся лицом в ее волосы, и тут у меня дух захватило от воспоминаний — волосы ее пахли сладостно, это был ее запах. Я стал целовать ее. Сначала просто чмокнул в макушку, как бы для утешения. Потом поцеловал волосы над ухом. Я как будто пробовал тонкую корочку льда сколько она выдержит. После четвертого поцелуя Тони подняла голову, обвила рукой мою шею, прижалась щекой к моим губам.
Тони, Тони, стучало мое сердце. Я совсем воодушевился и легонько поцеловал ее в ухо, еще раз, еще. Я уже не утешал ее, я возвращался в прошлое и боялся, не отвергнет ли она меня снова. Но нет, Тони придвинулась ко мне, подняла голову. Я провел ладонью по ее щекам, ощутил нежную, влажную от слез кожу. Я улыбался и дрожал.
Прошлое слилось с настоящим: Тони подняла ко мне лицо, и наши губы встретились. Я крепко поцеловал ее, пожалуй, слишком крепко, но я не мог удержаться. Тони легла на спину, положила голову ко мне на колени. Лежала и смотрела на меня. Невозможное свершилось. Это было неправдоподобно; я ощущал себя скорее не участником этой сцены, а сторонним наблюдателем.
— Так оно и есть.
Что? Нет, я там, рядом с ней, и она больше не плачет. Это прошло. Я целовал ее губы, лицо, еще и еще, и гладил ее, и трогал. Я почти забыл, какая она, — упругость ее живота, ее запястья, нежные, как масло. Но многое еще помнилось — прогиб спины под моей рукой, крепкие груди. Я дрожал от желания, жаждал в нее войти, раствориться в ней и никогда ее не оставлять. Вытянул ее рубаху из-под джинсов, пробежал пальцами по коже, потом просунул руку под ремень и под трусики. Ноги ее раздвинулись, и моя рука прошла вниз до конца, и кругами, и опять вверх.
И тогда я снова обнял ее, схватил за плечи — настала моя очередь плакать. Глаза покраснели, я это почувствовал. Внутри все жутко болело, будто меня проткнули насквозь. Одиночество. Я побыл с Тони — совсем немного — и понял, как убийственно одинок был я все эти годы. Зачем-то держал три очень дорогих велосипеда, но не было у меня ни подруги, ни семьи. Мне были нужны они, а не треклятые велосипеды…
Я вздохнул, опустил голову на ее плечо.
— Тони…
Она разворошила мне волосы, прошлась пальцами по спине и сказала:
— Я скучала по тебе.
Спасибо, подумал я. Спасибо за признание — что между нами что-то было. Значит, я не все выдумал. Я все-таки был ей нужен, и она не бросила меня, как ненужную вещь. Господи, весь год после разрыва я думал о ней каждый день.
— Так что произошло?
Я не собирался обвинять ее или ссориться. Надо наконец-то объясниться. Кроме того, у меня были некоторые подозрения.
Она оттолкнула меня, взглянула в лицо — голова ее все еще покоилась у меня на коленях. Тылом ладони провела по моей щетинистой щеке.
— Ты так и не понял?
Ну, я не пень и не дурачок. В глубине души я все уже знал, когда за ней захлопнулась дверь. Но я хотел, чтобы она сказала, — в конце концов это она ушла, а не я.
— Не понял.
Вожделение угасло в нас обоих. Она отодвинулась, подобрала волосы и перебросила за плечо. Села, поджав под себя ногу, потянулась ко мне и взял мою ладонь обеими руками.
— Прости, Алекс, я должна была тогда все объяснить.
Я кивнул. Конечно, должна. Вместо того, чтобы собрать вещи и уйти, вычеркнув меня из своей жизни. Оставив меня наедине с загадкой.
Тони прокашлялась и сказала:
— Еще когда мы жили вместе, я познакомилась с одним человеком. — Она отвернулась и прикусила губу. Понятно, ей было неловко. — Я тогда была интерном.
— Я так и думал, — сказал я. Нетрудно догадаться. Я был уверен, что еще тогда все понял. — И ты влюбилась?
Она кивнула.
— Что я делал не так?.. — забормотал я. И осекся: бесполезно, что там говорить. — Почему ты не сказала?
— Не могла, Алекс. Тогда не могла.
— Это был врач?
— Нет.
Но наверняка он работал в больнице. Она там дневала и ночевала.
— Кто-то из администрации?
— Нет, Алекс. — Она опустила голову, сглотнула и взглянула на меня. — Из младшего персонала.
Я уставился на нее и попробовал задать вопрос по-иному:
— Не тот парень — как его звали? Фил? Не он?
Хорошо, если так. Он или кто-нибудь еще из этих больших коричневых парней, добрых и внимательных, которые переносят больных с кровати на каталку и тому подобное. Я знал нескольких из них, играл с ними в софтбол[7]. И надеялся: это один из них украл у меня Тони.
Но все было не так.
— Нет. — Тони покачала головой.
Теперь я откашлялся и заставил себя сказать настоящую правду:
— Может, ты из геев?
Тони кивнула и сжала мою руку.
— Да, я лесбиянка.
— А… Я так и подумал.
— Помнишь мою приятельницу, Лору Коул?
— Она помогала тебе собираться. — Голос у меня был сиплый.
— Да. Мы полюбили друг друга и с тех пор почти не расставались.
Так я и подозревал, и был готов в это поверить. Особенно когда вспомнил, как они себя вели. Я видел Лору несколько раз до того, как Тони ушла от меня. Однажды мы втроем ходили обедать в какое-то итальянское заведение. У Лоры было широкое лицо славянского типа, маленькие глазки. Белокурые волосы, очень длинные и прямые. Не толстая, но и не худышка. Шутки у нее были бордельные. Я помнил это потому, что всегда забываю анекдоты, но один из ее анекдотов все-таки запомнил. «Знаете анекдот про медсестру? — спросила она, когда мы управлялись со второй бутылкой. — Которая ходила по больнице, заложив за ухо термометр?» — «Нет», — ответила Тони. «Нет», — как эхо повторил я. «Кто-то из врачей спросил, что это, а она схватила термометр и завопила: «О Господи! Я оставила карандаш в чьей-то жопе!»
Точно. Она смешила нас весь вечер — особенно Тони. Несколько раз они начинали истерически хохотать, я пытался соответствовать. Отчетливо помню мое ощущение в тот вечер — я третий лишний. Значит, вот когда это началось. Сейчас это тоже имело значение.
Антуанет Доминго — лесбиянка? Да, слово наконец сказано. Факт, который нелегко принять, но я могу и должен его принять. И все-таки нам с Тони было хорошо! Как мы потрясающе трахались!
— Я очень тебя любила, Алекс, — сказала она. — Правда. Но я не могла быть с тобой, притворяясь тем, кем не была. Я не могла тебе врать. Поэтому ушла. Я понимаю, это была скверная игра. Дерьмовая. И мне теперь стыдно.
7
Игра, схожая с бейсболом.