Страница 35 из 48
Я прислоняюсь плечом к сосне, стою молча и жду. Маленькая пташка в простеньком сером оперении, усевшись на сучке против меня, без умолку поет. Откуда столько задора у этой крошки?! Я вижу, как дрожит ее приподнятый и слегка распушенный хвост, как что-то переливается в ее раскрытом клюве. Она не сводит с меня своих черных, маленьких, как бусинки, глаз.
Солнце уходит в бездонную глубину вселенной.
Где-то над вершинами сосен в последний раз перед сном грустно пропел лесной конек.
Неслышно в бор крадется мрак. Старые сосны, о чем вы мечтаете в эту тихую вешнюю ночь? О чем грустите? Я тоже погружаюсь в думы...
И вдруг где-то впереди слышу странный, отменный звук, будто тяжелая капля воды упала на жесть. Что бы это значило? Стою жду. Умолкает пичуга. Я чутко прислушиваюсь: не повторится ли этот загадочный звук? Вот снова щелкнуло, но уже громче, потом еще и еще, и полилось глухариное пение сразу по всему сосняку, по всей засыпающей тайге, наполняя ее могучим, страстным призывом.
Среди полной тишины глухарь пел громко, торжествующе. А я, забыв про все на свете, жадно слушал, как он неистовствовал...
Но вот птица смолкает.
Точно посвежело в воздухе. Я глубоко вздохнул. Где-то далеко пронесся по лесу ветерок, ласково коснувшись вершин своим крылом. Сосны качнулись не пробуждаясь, и все опять замерло.
Слышу позади шорох тяжелых крыльев -- какая-то большая птица пролетела надо мною, с треском свалилась на вершину сосны и застыла черным настороженным силуэтом. Вот он, гордый красавец лесов! И так близко, что я даже различаю пестринки в оперении, белый кант на хвосте и лохматые ноги. Как жаль, что не взял ружья!
Птица топчется на ветке, как бы устраиваясь поудобней, вертит головой, и я вижу, как она, поднимая веером хвост, вся раздувается, слышу, как упругими зубцами крыльев нервно чешет сук -- вот-вот запоет.
Я жду.
Раздается резкое: "Чок, чок, чк-чк-чк..." Глухарь поднимает к небу краснобровую голову и, захлебываясь, бросает в потемневшую синеву бора свой дерзкий вызов...
Будто пробудившись, ему сразу со всех сторон отвечают певцы. Изредка слышатся то там, то тут тяжелые взмахи крыльев. Птицы шумно усаживаются на облюбованные вершины сосен и пропадают в темноте до утренней зари.
Смотрю на часы: четверть десятого. Пора возвращаться. Осторожно, чтобы не вспугнуть смолкших в ночной передышке птиц, шагаю по бору. Еще больше сгустился мрак. Слышу, кто-то невидимый ходит по лесу, осторожно пробираясь между стволов. Вот сухая ветка звонко треснула, точно подломилась под лапой медведя. Я останавливаюсь. Часто-часто бьется сердце. Чувствую, кто-то из темноты пристально следит за мною. Кажется, сделай шаг -- и мы столкнемся...
-- Да нет же, это мне чудится, -- вслух успокаиваю себя. -- "Глухой, неведомой тайгою..." -- запеваю тихо, и неприятное чувство неловкости пропадает.
Вот и огонек блеснул. Синий дымок костра, медленно поднимаясь, окутывает тяжелые кроны деревьев. Освещенная пламенем стоянка между золотых стволов сосен кажется самым желанным приютом на земле. Я прибавляю шаг. И только теперь чувствую, как холодна ночь.
-- Убег, ей-богу, убег! -- встречает меня Гурьяныч. -- Кинулся, ружжа нет. Кликнул -- митькой звали!
-- Кажется, он тут по бору ходит, придет, никуда не денется, -успокаиваю я старика.
-- Птицу, дьяволенок, распугает. Вот я доберусь до него!
-- Всех не распугает, а какая улетит, утром вернется. Пусть побродит в тайге, полюбит природу -- человеком станет.
-- Как же!.. -- примирительно говорит Гурьяныч. -- Уж я-то по себе знаю. Без природы человек -- что дупляная лиственница на мари, нет в нем настоящей живости. К примеру, взять хотя бы нашего бухгалтера из леспромхоза. Придешь к нему в контору -- страшно к столу подойти. Ты ему еще слова не сказал, а он уж на тебя глазищи пялит, а заговорит -- что горячей лапшой обрызжет. Ну, скажи -- зверюга лютый! Люди страсть как его боятся. А настанет праздник, ко мне на смолокурню приедет подышать хвойным воздухом, посидит у заводи с удочкой... Скажи пожалуйста -- другой человек! Поймает пару пескарей и рад-радехонек, он тебе и папироску даст, побасенку расскажет. Ничего не позволит делать, все сам: и дров принесет, и ушицу сладит -- милейший человек, крылышки подвяжи -- и ангел. Так что природа для человека -- за мое почтенье! -- И старик часто-часто закивал головою.
Но тут мгновенный свет, точно молния, блеснул в лесу, и тотчас же потрясающий гром выстрела взбудоражил тишину. Эхо долго ворочалось по глухим ложкам. Потом слышно было, как что-то тяжелое медленно сваливалось по веткам сосны и упало на землю.
Мы переглянулись.
-- Убил! Ужо я его ремнем приструню! -- возмущается Гурьяныч, а сам не может скрыть довольства, что Пашка такой отчаянный.
-- Надо всыпать, -- поддакиваю я.
-- А вы тоже не потакайте ослушнику, -- обращается ко мне Гурьяныч. -Говорю, нам с вами надо держаться заодно, поодиночке он нас живо объегорит.
-- Уже объегорил, Гурьяныч. Слыханное ли дело -- в этакую темень сшибить птицу с сосны!..
-- Он-то сумеет! -- с явной гордостью за Пашку перебивает старик. -- Весь в меня, дьяволенок. Таким же был...
Мы усаживаемся к костру, ждем Пашку.
Засыпает оглушенный выстрелом лес. Возвращается тишина -- будто и не было выстрела. Теперь, кажется, никому уж больше в темноте не грозит гибель.
-- Да, да, таким же был... -- продолжает Гурьяныч. -- У ребят головным ходил, спуску никому не давал. Где что -- меня кличут. Помню, давно это было. Как-то пошли с ребятами весною в тайгу...
Но тут вскочил, насторожился Жулик. Дремлющая поодаль Кудряшка подняла голову. Послышался хруст сушника. Я расшевелил огонь и в полосе яркого света увидел Пашку. Пятясь задом, он волоком тащил к стоянке глухаря.
-- Как это тебя угораздило в темноте? -- спрашивает старик.
-- Еще засветло, дедушка, приметил, где он сел, -- охотно объясняет тот. -- Пока дрова таскал -- стемнело. Подобрался к сосне, а его-то в хвое не видно. Ружье к плечу приложу и так, и этак -- не видно. Хотел было по стволу подобраться к нему, да он сам выдал себя -- заворочался, ну, я и пальнул.
Я смотрю на убитого глухаря, на его краснобровую голову, на пышный фиолетовый зоб, на пестринки в брачном наряде, на лохматые лапы с сжатыми когтями, и меня съедает проклятая охотничья зависть. Пашка оказался непобедимым соперником. И тут, на глухарином току, он уже успел опередить меня. Теперь вся надежда на утро. Я готов просидеть всю ночь у костра, лишь бы не проспать зарю.
Гурьяныч поднял глухаря, с восхищением потряс им передо мною и уже раскрыл рот, чтобы выразить восторг, но спохватился и сказал поучительно:
-- Ты, внучек, тово, не жадничай, не спеши больно. За тобой не поспеть.
Мне неудобно перед парнишкой, у которого Гурьяныч как бы выпрашивает для меня снисхождение.
-- Молодец, Пашка, -- говорю я, приглушая охотничью зависть.
А он стоит довольный, улыбающийся.
Глухарь висит на сучке, и теперь наша стоянка напоминает бивак охотников. Если бы птица была убита мною, мы бы, конечно, устроили сегодня ночью пир. Но Пашка да, видимо, и Гурьяныч берегут ее как трофей. Представляю Пашку, идущего по поселку сквозь толпу детворы с глухарем, а то и с двумя, с перекинутым через плечо ружьем...
-- А вы под песню мошника скрадали? -- спрашивает меня Гурьяныч, чтобы отвлечь от грустных размышлений.
Я отрицательно качаю головою, хотя много раз бывал на глухариной охоте.
-- Говорю вам, к мошнику всегда под песню подскочишь, ежели знаешь как. На примере бы вам показать -- сподручнее было бы. -- Старик вдруг чем-то загорается. -- Пашка, а ну встань! Я стрекотать буду, а ты покажи дяде, как под песню подскакивать.
Пашка живо поднимается от костра, идет на свободное место, весь подтягивается и, как перед плясом, замирает.
Свет яркого пламени золотит его кудри.
-- Готов? -- спрашивает Гурьяныч, отпуская кушак на животе и набирая полную грудь воздуха.