Страница 5 из 81
Мужчина покачал головой:
— Мне очень жаль, но эту историю нельзя рассказывать в приличной компании.
— Тогда, наверное, стоит начать с того, что ты скажешь, что пьешь, а там посмотрим.
Он поднял высокий бокал.
— Думаю, мы оба пьем джин. Я предпочитаю без тоника, он только растворяет алкоголь.
— Верно, однако газирование ускоряет усвоение, а хинин помогает бороться с малярией в какой-нибудь экзотической стране.
— Боюсь, я никогда не оказывался дальше Ньюпорта летом. — Круговым движением мужчина провел пальцем над бокалами, будто этим действием как по волшебству мог их наполнить, и бармен почти молниеносно исполнил заказ. — Моя бабка не сомневалась: хинин помогал ей справляться с подагрой. Она принимала по целой пипетке каждый вечер, но мне кажется, возбуждающее действие оказывал графинчик с вермутом, которым она все запивала. — Он покраснел так, что было заметно даже при тусклом свете. — Я хотел сказать «целебное действие»…
Наз чокнулась с ним. Они сделали по большому глотку, потом еще по одному.
— «D-I-М-Е», — напомнила Наз.
— Ладно, — хмыкнул мужчина, — сама напросилась. На процедуре посвящения в закрытый студенческий клуб от кандидатов требовалось предоставить себя в распоряжение, если ты понимаешь, о чем я, девушки-волонтерки, которую называли «монетной любовницей». Она переводила дюймы в центы, и эта цифра записывалась на лбу парня несмываемыми чернилами. Те, кто не дотягивал до пятачка, отсеивались, и в клуб их не принимали. Я оказался среди всего трех «десятицентовиков», что, если честно, меня сильно удивило, так как я не сомневался, что до этой цифры мне не хватало пары центов.
Он помолчал и добавил:
— Не могу поверить, что рассказал тебе эту историю. Я даже не знаю, что хуже: что я вообще рассказал об этом или что считал свои размеры на пару центов меньше.
Наз засмеялась.
— Наверное, мне стоит рассказать, сколько конфет можно купить на восемь центов или девять… — Она осеклась и покраснела еще больше собеседника, а тот замахал руками, как утопающий.
— Бармен! Совершенно очевидно, что для такой беседы нам надо еще выпить.
— А теперь скажи, — попросила Наз, когда их бокалы были снова наполнены, — что тебя так расстраивает?
— Я, хм… — Мужчина нахмурил лоб, стараясь сообразить, что Наз имела в виду. — Мне надо представить научному руководителю первую главу своей работы завтра после обеда.
— Для студента ты что-то староват.
— Это для докторской степени.
— Значит, вечный студент! И сколько страниц надо выдать?
— Пятьдесят.
— А сколько осталось написать?
— Пятьдесят.
— Понятно, — рассмеялась Наз. — Теперь я понимаю, почему у тебя в районе бровей наблюдается, хм, некоторая нахмуренность. А о чем докторская?
— Ради Бога! — отмахнулся мужчина. — Может быть, настало время познакомиться?
— Ой, извини. Наз. В смысле… — Она запнулась, решив, что прозвища недостаточно. — Наз Хаверман, — продолжила она, протягивая руку. — Назанин.
Пальцы мужчины были прохладными от бокала.
— Назанин, — повторил он. — Это… персидское?
— Очень хорошо! Обычно думают, что я из Латинской Америки. По материнской линии, — добавила она гораздо тише.
— Похоже, все не так просто.
Наз грустно улыбнулась и хотела сделать глоток, но бокал был снова пуст.
— А ты не сказал, как тебя зо…
— Чандлер. — Он сжал руку так сильно, что она почувствовала, как на кончиках пальцев бьется пульс, только не поняла чей: ее? его? — Чандлер Форрестол.
— Чандлер. — Повторение имени напомнило ей, что у нее были губы. При произнесении звука «Ч» они немного вытягивались, а чтобы сказать «дл», кончик языка перемещался с мягкого неба, в результате чего возникало ощущение, будто она послала ему воздушный поцелуй. — Форрестол. Звучит знакомо.
Чандлер неловко улыбнулся:
— Скорее всего это дядя. Он был министром…
— Обороны! — восторженно воскликнула Наз, но внутри невольно напряглась. Очень странное совпадение… учитывая обстоятельства. — При Рузвельте, так?
— При Рузвельте он был министром военно-морского флота, а обороны — при Трумэне.
— Я и вообразить не могла, что болтаю с представителем политической элиты.
Но Чандлер отрицательно замотал головой:
— Я держусь от политики как можно дальше. Как ты правильно заметила, я — вечный студент, и если все пойдет так, как я рассчитываю, то останусь им до конца своих дней.
Они вдруг оба заметили, что продолжают держаться за руки, и отпустили их. Как истинный джентльмен, Чандлер, представляясь, слез с высокого стула и стоял теперь перед ней. Но снова уселся. Почувствовав, что близость, какую она ощущала, когда они держались за руки, никуда не исчезла, Наз успокоилась. Она давно этим занималась и понимала, когда сделку можно считать заключенной.
— Ты не извинишь меня на минутку? Мне надо попудрить носик.
Провинция Камагуэй, Куба
26–27 октября 1963 года
Дорога к деревушке, которую назвал Бейо, была проложена через густые заросли джунглей. Просеку постоянно расчищали от травы, но она вырастала снова. Теперь трава была короткой и ровной, как на площадке для гольфа. Плотная завеса из деревьев, ползучих растений и листвы казалась искусным творением мастеров, укладывавших их ряд за рядом, как звенья кольчуги. Мельхиор подумал, что основная разница между джунглями и лесом заключалась не в широте или климате, а в готовности мелких растений уступить место более крупным. В зонах умеренного климата дубы, клены и хвойные деревья подавляли кронами и разветвленной корневой системой всю остальную жизнь, а в тропиках сети ползучих растений душили деревья — в основном эвкалипты и пальмы. Красное дерево, лимонное дерево и акации уже давно выращивались искусственно. Странные суккуленты цеплялись за кору и корни деревьев и высасывали из них жизнь, оставляя одни белые скелеты. Будь у Мельхиора склонность к обобщениям, он бы наверняка заметил в этом нечто символическое: стабильность северных демократий, идущая сверху вниз, как антипод анархии южных стран, которую подпитывали низы. Но жизнь в разведке превратила его в законченного прагматика, имевшего дело с фактами, а не абстракциями. Эдди Бейо, его связи с советскими офицерами и то, что они хотели ему продать.
Он снова отругал себя, что застрелил Эдди Бейо. Он не мог себе позволить подобных ошибок. Во всяком случае, сегодня. После двух лет, за которые он измерил шагами этот забытый Богом остров вдоль и поперек. Его единственная надежда заключалась в том, что о сделке, похоже, никто ничего не знал. В пересчете на душу населения на Кубе было больше агентов разведок, чем в любом другом месте по эту сторону Берлинской стены: КГБ, ЦРУ, кубинское Главное управление разведки плюс неведомое количество разных военизированных служб, перескакивавших от одного спонсора к другому как местные древесные лягушки — толстые, покрытые бородавками и выделявшие ядовитую слизь. Речь, конечно, о лягушках, а не сотрудниках служб, хотя последние намного опаснее. Как бы то ни было, полное отсутствие информации говорило о более чем скромных масштабах операции. Мельхиор и сам бы никогда о ней не узнал, если бы больше года не следил за Бейо. Он подумал, что оптимальным для него вариантом было бы по два участника сделки с каждой стороны. Два русских, два покупателя, четыре пули. Ему оставалось только не промахнуться, иначе на пиджаке появится намного больше пулевых отверстий, чем сейчас — всего одно, правда, на сердце.
Он добрался до места встречи незамеченным, если не считать увязавшейся за ним бродячей собаки. Мельхиор познакомился с бездомными собаками близко, когда отбывал полученный срок на Кубе. В начале восьми месяцев, проведенных в тюрьме Бониато, он просовывал мертвых крыс, начиненных стрихнином, через прутья решетки камеры. Охранники использовали яд как родентицид, но заключенные собирали его для своих нужд — чтобы отравить кого-то или отравиться самим, — но, главное, чтобы не дать крысам его съесть, ибо крысы служили их самым надежным источником пищи. Позже Мельхиор тоже стал приберегать крыс для себя, но время от времени развлекался тем, что наблюдал, как несколько несчастных собак дрались из-за отравленного грызуна, а потом победитель падал бездыханным в свои же рвотные массы. Но в одном бездомным собакам отказать было нельзя — они все старались держать себя как можно тише. Когда Мельхиор лучом фонаря выхватил собаку из темноты, та лишь оскалила зубы, но не залаяла и не зарычала.