Страница 4 из 16
В горле Квинтариминиэля бурлила кровь.
Я содрогнулся и вновь рванул топорище на себя.
– Да брось, Фатик, – сказал Шатци гулко. – Не бузи, хе-хе, хы, го! Прознатчик ведь не опасный. Маги его используют, ну, как это… Он это… слепая лошадка. Они сквозь его гляделки зырят, могут пару слов сказать его голосом. А так, чтобы шпион сотворил что-то там, нож в спину скажем, так нет. Ну, то есть как… чем ближе шпион к магу – тем лучше им управлять, чем дальше – тем сложнее, вот! Мы ж тут одного мага поймали, поговорили с ним по-свойски, он и выдал… Имени шпиона не сказал, маг из младших чинов, такого ему знать не положено. И сейчас они слушают, слушают, хе-хе-хе! Пускай слушают, да зубами скрежещут. Не по их желанию все вышло, Великая Торба! А теперь я скажу тебе все-таки главное! Хе-хе, хы, го!
Как же меня бесили его прихохатывания. Наверное, сильнее, чем смрад чеснока, который я должен был вдыхать.
– Ну? – я снова рванул топорище, но Шатци был намного сильнее меня.
– Короче, Фатик, – прошептал этот охламон, выдвинув вперед челюсть, которую можно было использовать для колки орехов. – Я таки сделал Джальтане ребенка, и теперь, согласно нашим клановым законам, должен на ней жениться. Ты понимаешь? Нет, мало мне того, что я наследник Гордфаэлей и будущий император, так еще и это… Я не хочу, понимаешь? А она хочет, с… сук… су… Ох-х, яханный фонарь… А ведь говорила – да действуй смело до самого конца, в этот день не зачнем. Ты понимаешь, что она меня обманула, лишь бы только женить на себе? Вот она, бабья подлость!
Тьфу ты, Великая Торба! Я-то думал, он выдаст мне очередную порцию обжигающих тайн и загадок.
Мой брат, в дополнение к невеликому уму, еще и приличный эгоист. Это свойство на самом деле помогает ему брать от жизни всё. Умножает его удачу. Хотя, пожалуй, то, что он сделал ребенка моей бывшей возлюбленной… женщине, которую сам же у меня отбил давным-давно, а вдобавок оказался наследником Фаленорской Империи, могло свидетельствовать, что его удача пошатнулась. Скажем так: беременность Джальтаны и будущий брак были малой карой за все грехи Шатци, а вот то, что он, свободолюбивый эгоист, должен взвалить на себя ответственность за Альянс и, в перспективе, возглавить освободительную битву за Империю, было карой превеликой.
Я ощутил неприкрытое злорадство. Ничего, родной, помучайся, хватит с тебя неба в алмазах.
– Ну, так драпай, наследник династии Гордфаэлей, – криво усмехнулся я. – Беги прямо сейчас. Выход – вон там.
– Я боюсь гнева дедушки Трампа, – промямлила эта орясина.
Дедушки, который на самом деле – мой отец. Я поежился. Снова дернул за топорище. На руку капнуло что-то вязкое и липкое. Кровь чорона.
Шатци покачал головой:
– Нет, Фатик, топор я тебе не отдам.
– Почему?
– Эльфы его выкупили сразу после того, как ты его в ломбард зафинтил.
– Ну, это ясно. Следили за мной, хитрецы.
– Следили. А топор мне всучили. Я, конечно, удивился. А эльфы мне и говорят, что, мол, если ты получишь топор, пока «…не закончится твоя жизнь», то ты сгинешь.
– Чего? Как это – сгину? Погоди. Ты все точно запомнил?
– Само собой, Фатик. Не обижай брата! Память у меня – ого-го. Хе-хе, хы, го!
– Тогда получается бессмыслица. Я могу получить топор, только когда я умру. Но если я заполучу топор раньше – то сгину. Чушь какая-то. И так и так помирать?
Шатци передернул глыбами плеч.
– Ты лучше расспроси об этом моих эльфов. Они вот что велели тебе при встрече передать. Используй, сказали, то оружие, что добыл у горгон. Оно, мол, хорошее, проковано с добавкой металла Агона. Не знаю, что там за Агон, хе-хе, хы, го!
Зато я знаю, дорогой мой брат. Это мир, в который Творец заключил истинных эльфов, обезумевших от свалившегося на них бессмертия.
– У горгон? Я отобрал мечи у оргов Митризена.
Братец кивнул:
– Ага. Орги – они же горгоны. Орги – это если укороченно. Твари с Горгонид. Отсель далече, в Южном океане, есть такой архипелаг. Полуразумные твари…
«Прямо как ты», – едва не ввернул я.
– Митризен, что Сеет Пагубу, он же Изгнанный из Витриума, в странствиях обнаружил их. И открыл кое-какие их свойства…
Горгониды… «Горгонид» – назывался корабль Димеро Буна. Интересное совпадение. Слишком много совпадений в этой истории, яханный фонарь! А еще этот Митризен, который, по словам Шатци, бродит где-то в Храме…
Я хотел расспросить о свойствах тварей, спросить и про Митризена, но принц внезапно закашлялся, сдвинулся и издал стон.
– Фа… а-а-а… ти-и-ик…
Я склонился над ним. Эльф распахнул веки, нашарил меня глазами, по которым опять, как в Ридондо, расползлась тьма.
– Обещай…
– Все, что угодно.
– Произведи сейчас свое слово… псс-ха-а-а… – Кровь заклокотала в его груди, поднялась вместе со словами к горлу, он сделал над собой усилие и сплюнул длинную тягучую струю. – Бросишь… сейчас… меня…
– Не брошу.
– Бросишь… крентенел… пока есть время! В яму Оракула. Ты. Пока я живой немногим буду…
– Зачем мне тебя убивать?
На самом деле я должен был спросить в лоб: «На черта я буду тебя убивать? Ты же отец моей жены, верно, и сам сейчас отдашь концы?»
Он задышал быстро, в предагонии, всхлипывая и клокоча.
– Ответ на вопрос… Как спасти мою дочь.
Твою же! Вот что задумал этот ушастый на пороге смерти! Смело – и отнюдь не глупо. И тяжело – для меня. Старине Фатику нужно прорваться к Оракулу, пока эльф еще дышит – ибо мертвое тело с отлетевшей душой Оракул не примет.
И хитро. Давайте учтем, что принц активно противился моей связи с Виджи, всеми четырьмя лапами упирался. Похоже, я становлюсь параноиком, но смотрите: если я убью Квинтариминиэля (между нами – за одно это имя его стоило пустить в расход), пусть даже ради жизни его дочери, пусть даже он и так готовится распрощаться с нашим миром, я превращусь в отцеубийцу. Не отвернется ли от меня Виджи, или, того хуже, – хотя что может быть хуже? – не ляжет ли на нее обязанность кровной мести? Кто их знает, этих эльфов. Не скажу, что я боюсь смерти от руки любимой женщины, но хочется все-таки пожить, и крайне желательно – в ее обществе.
Эльф захрипел.
– Обещай мне свое заднее слово срочно! Я тяну… пс-с-ха-а-а… свою жизнь еще час, потом уйду за порог. Дай могучее слово Джарси!
Гритт!
Слово варваров Джарси нерушимо. Это основа основ нашего Кодекса, который мы, все – и мальчики, и девочки – заучиваем наизусть, начиная с момента, когда начинаем самостоятельно ходить на горшок. Угу, именно так – нам читают Кодекс, и мы заучиваем все сотни его страниц на протяжении детства, отрочества и юности (зачастую сидя на том самом горшке). И в конце концов сдаем экзамен на знание Кодекса.
Мой брат, сопя, склонился над нами. Я тут же превратился в дольку чеснока.
– Чего он там стрекочет, этот воробей? Зашвырнуть его к Оракулу заради ответа? Фатик, я это сделаю, не вопрос. Да и весит он как перышко от синичкиной попки.
Принц распахнул глаза и взглянул на Шатци с ужасом.
– Запре… пссс-ха-а-а… щаю! Аллин тир аммен! Ты, малый варвар с плешью, ты отправишь меня в яму!
Даже на пороге смерти он не удержался от того, чтобы меня подколоть.
– Слово… варвар… с-слово-о-о… Если любишь мою дочь.
Кровь стекала с углов губ, тягучая, черная в полумраке.
Я видел по его глазам, что ему нужно мое слово, жизненно нужно, как бы смешно это ни звучало.
Черт с ним. Я произнес клятву Джарси, нерушимую, и так далее, и тому подобное.
Эльф вздохнул, как мне показалось, облегченно, хотя какое может быть облегчение, когда в твоей груди зияет дыра размером с кулак?
Ледяные пальцы коснулись моего запястья.
– Бла… годарю… Будь мужественным на всю свою малую длину.
Все-таки он меня не любил.
Я оглянулся на отряд и решил нарушить свою клятву. Чихал я на аллин тир аммен.
Принц издал жалобный вздох и закрыл глаза, но сердце его продолжало биться. Он знал, что протянет еще час, оттягивал момент смерти каким-то хитросваренным эльфийским способом, может быть, перекрывал силой воли магистральные сосуды, чтобы до времени не истечь кровью. А я знал, что нарушу клятву, потому что… У меня есть еще одно существо с душой, которое я могу принести в жертву ненасытной утробе Оракула.