Оборотень в погонах

Могучая туша “Мэйфлауэра” рассекала речные воды, точно заплывший нечаянно по каналу Пяти морей кит. Злодейски поблескивали лопасти медленно ворочающихся колес, роняя с высоты пенистые струи. От носа до кормы корабль был увешан гирляндами огней – зеленых лесовых, желтоватых болотных, серебристых могильных, радужных фейных, – и такими же огоньками испещрены были зонты, накрывавшие от взглядов пролетных расставленные вдоль поручней столики. Впечатление немного портила только низенькая толстая труба, извергавшая клубы серого дыма; ветер относил их в сторону Греко-славянской академии.

Таксист сделал круг над кораблем, позволяя девушкам вдоволь навизжаться от восторга – видно, почуял поживу, решил, что двое солидного вида мужчин не поскупятся. Откуда ж ему знать, что мои, к счастью, не пощипанные ужином финансы были извлечены не далее, как сегодня утром, из предпоследней заначки, и подкреплены одолженной у Смазлика сотней баксов, которую, между прочим, еще и отдавать придется когда-то?

На очередном кругу мне померещилось, что где-то в отдалении, на юго-западе, мелькают языки пламени, отражаясь в небе, и без того исчерченном городскими огнями. Я попытался присмотреться, но в этот момент ковер, как назло, завалился на бок, и я чуть не слетел с него, постыдно ухватившись за ремень безопасности.

– Держитесь, – посоветовал Серов беззлобно. Я молча кивнул. – А то палуба железная.

Я присмотрелся. Действительно, на бортах виднелись ряды заклепок.

– Как же он плавает? – невольно вырвалось у меня.

– Как любое судно, – пожал плечами аквариумист. – Они потому и протянули так долго, паровики-то – в текучей воде, на холодном железе не всякое заклятье продержится больше пяти минут.

Я поежился. На мой вкус это была слишком сложная техника. А я предпочитаю доброе старое волшебство.

Правда, из всех изобретенных человечеством чар мне сейчас более всего пригодились бы протрезвляющие. За отсутствием таковых я украдкой вытащил из внутреннего кармана на мундире леденец от кашля и сунул в рот, пытаясь перебить исходящие из недр желудка винные пары. Серов покосился на меня и чихнул. Потом чихнул еще раз.

– Брат Зорин! – не выдержал он минуту спустя. – Христом-богом молю, выплюньте эту… эту мерзость!

Его едва не трясло.

– А что случилось? – удивился я.

Аквариумист снова чихнул, пытаясь откусывать чистый воздух из-за края ковра.

– У меня, – объяснил он, ожесточенно потирая переносицу, – аллергия на эвкалиптовое масло. Страшная.

Я поспешно отправил леденец за борт, запоздало ужаснувшись, что попаду по темени кому-нибудь из сидящих на палубе. Но, судя по отсутствию воплей, обошлось. Хорошо, что коровы не летают…

Черно-белый ковер по-лихачески затормозил у самых перил (или поручней? Бог знает, как их называют моряки). Водитель через плечо поклонился дамам и протянул руку. Серов полез в карман, а я, пользуясь случаем, спрыгнул на палубу и подал руки дамам – одной правую, а второй – левую. Не по правилам, зато никому не обидно.

Всеволод Серов, среда, 16 июня

– Предлагаю расположиться на верхней палубе, – сказал я. – Не знаю, как вам, а мне эти клубы, вырывающие из салона, равно как и доносящиеся оттуда звуки… доверия не внушают.

– С-с удовольствием. – Марина шагнула вперед и тут же качнулась куда-то в сторону. Я поймал её почти у самых реек, долженствующих изображать из себя ограждение, схватил за талию, притянул обратно…

– Ох, – она умудрилась извернуться и теперь стояла лицом ко мне. – Кажется… я немножко пьяна. Это ведь, – Её руки скользнули по моей груди и обвились вокруг шеи, – не страшно, правда?

– Конечно нет, – отозвался я, прикидывая, хватит ли моего равновесия на смертельный номер – подъем по трапу с девушкой на руках. – Совсем-совсем не страшно.

– А я, – прошептала девушка, – тебе верю.

– Пойдем, – попросил я. – Нас… уже ждут.

К моему удивлению, под навесом на верхней палубе тоже располагался небольшой оркестрик. Трое молодых парней с гитарами, одетые в костюмы, которые я, после недолгого раздумья классифицировал как псевдо-испанские. Что ж, учитывая разухабистые трели балалайки , доносящиеся снизу, это была весьма приятная нежданность.

– А мы уже сделали заказ, – сообщила Арина, когда мы подошли к столику. – Не возражаете?

– Отнюдь. – Я взялся за спинку стула, осторожно покосился вправо – мне досталось место у самого борта и рядом медленно проплывали лопасти колеса, с гулким плеском ударяясь о расцвеченную тысячами огней воду.

– Интересно? – неожиданно сказала Марина. – Это настоящие испанцы?

– А что?

– Было бы… здорово, – мечтательно сообщила девушка. – Я… люблю танцевать под их музыку.

– Не вопрос, – отозвался я, в очередной раз за вечер нашаривая в кармане изрядно похудевший кошелек. – Желание дамы – для кавалера закон.

Похоже, я тоже недооценил степень собственного опьянения, потому что вопрос: “Ребята, вы русский понимаете?”, хоть и был, на мой взгляд, достаточно логичным, но задан был слегка заплетающимся голосом.

– Wir verstehen deutsch nicht, – отозвался один из них, высокий парень с длинными, забранными в “конский хвост” волосами. На правой стороне его костюма поблескивала вышитая серебром надпись “Эль Мариаче”. – Et n'est pas compris en franзais aussi. Да и в своем родном испанском не очень. Зато вот с русским – никаких проблем. Чего надо-то, кореш?

– А сыграйте-ка, парни, – Я многозначительно звякнул столбиком талеров, – что-нибудь этакое… ну, как у вас обычно просят? Чтобы душа развернулась и обратно свернулась.

– Угу, в трубочку, – хмыкнул “испанец”. – Ты с девушкой танцевать хочешь, так? – Он как-то хитро сжал гриф и одним движением выдал замысловатый аккорд. – Сделаем. Для красивой пары и играть приятно.

Я даже не успел вернуться к столику – за моей спиной, зазвенел, казалось, сам воздух, и гитарные переливы потянулись над черной водой.

– Вы позволите пригласить Вас?

В ее глазах плясали бешеные чертики.

– С удовольствием.

Марина словно преобразилась после этих слов. Вместо вяловатой расхлябанности подпития в ее движениях появилась четкая, хищная резкость и, глядя как она идет на площадку перед эстрадой я вдруг с кристальной четкостью осознал, что она умеет танцевать латиноамериканские танцы, и умеет хорошо. В отличие от меня, грешного.

– Не боишься?

– Я? С чего бы?

– Тогда держись!

Валентин Зорин, четверг, 17 июня

Остаток ночи запомнился мне плохо.

Мы летали над Москвой, и внизу проплывали томящим душу хороводом ночные огни – двойные черты улиц, пестрые пламена зазывной иллюминации, сигнальные фонарики мириад ковров, горящие негасимым светом купола церквей. В небе сияла почти полная луна, но ее серебряные лучи терялись в многокрасочном полыханьи темного города, и только душа моя тянулась к ночному светилу, и выла в тоске; мир расплывался, истаивая чудесной сказкой, и лишь запахи били в нос, точно тролли – коверная пыль, от которой воздух в столице уже давно похож на мутную взвесь, и тысячи колдовских трав. Мимо промчалась стая ведьмаков на метлах с черными лакированными рукоятками; развевались на встречном ветру черно-зеленые шарфы, точно змеи. Один ведьмак, пролетая мимо, дернул за хвост своего знакомца-кота, и тот испустил оглушительный мяв – видно, пытался напугать пролетных, но добился только обратного эффекта. “Не дозволю котика тиранить!”, кричал, кажется, Серов, и порывался набить обидчику морду, а сестры Валевич хором принялись его успокаивать, оставив меня за рулем. Потом афганец обмяк и едва не расплакался, бормоча себе под нос: “Понабежали, сволочи… м-мальчики с хогвартскими дипломами… растащили страну…”

Потом в моих воспоминаниях образовался провал, потому что я совершенно не помню, каким образом мне удалось затащить всю компанию на смотровую площадку Останкинской звонницы, а главное – как нас туда вообще пустили в три часа ночи. Судя по всему, моими стараниями, потому что на подъемнике Серов благодарил меня вполголоса, но что я такого мог наговорить крестоносцам-охранникам – ума не дам. С высоты город был виден – избитое выражение, зато правда – как на ладони. Далеко внизу поблескивала обсидианом башня Московского союза черных магов, построенная явно в пику высочайшей во всей Союзной Стройке колокольне, но до ее габаритов явно не дотягивавшая – верхушка ее, с площадкой для шабашей, едва доставала до вершин титанических контрфорсов, поддерживавших белоснежное тулово.