Страница 31 из 33
Словно было два разных мира: один здесь – веселый беспечный, но в то же время трусливо осторожный, с жадным желанием жить во что бы то ни стало, а другой, хотя и близко, но еще невидимый, где порыв и подвиг, где лилась кровь, где в зловещем мраке ночи, беспомощно стонали раненые, где доблестно гибли еще нераспустившиеся молодые жизни и совершались чудеса храбрости и где бесследно исчезали, попадая в рубрику «безвестно пропавших». Чувствовалось, что люди как-то очерствели и нервы совершенно притупились. Уже не вызывал в душе мучительных переживаний унылый погребальный звон колоколов Новочеркасского собора, напоминая ежедневно о погибших молодых героях. Каждый день жуткая процессия тянулась от собора по улицам города к месту вечного упокения: несколько гробов, наскоро сколоченных, порой окруженные родными или близкими, а чаще безыменные, чуждые всем, под звуки траурного марша, сопровождались одиноко только Атаманом Калединым[13].
Это были те юнцы-герои, кто, бросив семью, родное, близкое, одиноким пришел на Дон, кто, не жалея своей жизни, охотно шел на подвиг с одной мыслью – спасти гибнущую Родину.
Так красиво умирали юноши, а в то же время, по приблизительному подсчету, в Новочеркасске бездельничало около 6 тысяч офицеров. Молодежь вела Россию к будущему счастью, а более зрелые элементы пугливо прятались по углам, всячески охраняли свою жизнь и готовились, если нужно, согнуть шею под большевистским ярмом и снести всякие унижения, лишь бы только существовать.
То же было и в Ростове. Недаром ген. Корнилов говорил: «Сколько молодежи слоняется толпами по Садовой. Если бы хотя пятая часть ее поступила в армию, большевики перестали бы существовать»[14].
Но, к сожалению, русский интеллигент, везде гонимый, всюду преследуемый и расстреливаемый, предпочитал служить материалом для большевистских экспериментов, нежели взяться за оружие и пополнить ряды защитников. Ярко всплывала шкурная трусость. Растерянность, охватившая высшие сферы, еще крепче засела в обывателя. Одни зайцами запрятались в погреба и, шевеля настороженными ушами над сложенными чемоданами, глубокомысленно обдумывали, куда и как безопаснее улизнуть из Новочеркасска. Другие готовились с прежней гибкостью позвонков пресмыкаться перед новыми владыками и мечтали быстро сделать красную карьеру. Все ненавидели большевиков, однако, несмотря на это, вместо дружного им отпора с оружием в руках, большинство свою энергию и силы тратило на то, чтобы какой угодно ценой, но только не открытым сопротивлением сохранить свою жизнь. Тщетно Каледин взывал к казакам, но они на зов его не откликались. Уже в казачьих станицах местами начали появляться комиссары, чужие казакам люди, вместо атаманов стали создаваться советы, приказы Атамана Каледина на местах не исполнялись.
Столь же безуспешны были попытки и Походного Атамана ген. Назарова поднять на борьбу с большевиками городское население, в частности многочисленное офицерство, пассивно проживавшее в Новочеркасске. Все как будто сознавали опасность, но охотников взяться за оружие было очень мало. С большим трудом, удалось из всего многочисленного праздного офицерства, сколотить небольшой отряд для внутреннего порядка и охраны города[15].
При таких условиях вопрос, где найти источник пополнения боевых отрядов, был главный и собой затемнял все другие. В силу этого все остальное признавалось второстепенным, и потому нередко вооружения, снаряжения, боевых припасов, обмундирования и даже продовольствия не хватало именно там, где требовалось, несмотря на то, что в городе было много и оставалось неиспользованным.
Было видно, что начальник штаба Походного Атамана уделяет чересчур большое внимание лицам, предлагавшим услуги по организации партизанских отрядов, наивно веря, что эти люди каким-то чудом смогут достать нужных бойцов. На этой почве появилось много лиц, которые, обычно украсив себя с ног до головы оружием, уверяли начальника штаба, а иногда Походного или Донского Атамана, что они смогут сформировать отряды и найти людей. Для этого им необходимы только официальное разрешение и, главное, деньги. Им верили, хватаясь за них как утопающий за соломинку.
В результате, произошли огромные злоупотребления казенными деньгами, распутывать которые мне пришлось уже весной и летом 1918 года.
К моменту моего приезда в Новочеркасск Донское Правительство, именуемое «паритетным», доживало свои последние дни. Не касаясь этого вопроса подробно, я укажу только, насколько такое Правительство пользовалось авторитетом среди военных кругов, с одной стороны, а с другой – как сильно было его влияние на казачью массу. Возникло оно еще в декабре месяце 1917 года под непосредственным влиянием Атамана Каледина, считавшего, что управлять областью, опираясь на одну часть населения, невозможно, необходимо к местным делам привлечь все население. Исходя из численного отношения казачьего и неказачьего населения края Войсковой Круг 3-го созыва, несмотря на горячие протесты некоторых депутатов, решил в конструкцию ввести арифметическое начало – паритетное. Так создался пресловутый паритет.
Предполагалось, что привлечением к управлению краем элементов неказачьего происхождения, будут избегнуты осложнения внутреннего характера, вырвана почва для агитации большевиков и иногородних, обвинявших казаков в захвате власти на Дону за счет «трудящихся масс», и вместе с тем иногородние станут на защиту области.
В результате такого решения, после состоявшегося 29 декабря 1917 года съезда иногороднего населения к коллективу из 16 казачьих членов Правительства (8 членов Правительства и 8 Войсковых «есаулов» с правом совещательного голоса) было пристегнуто еще 16 членов от неказачьего населения (8 членов Правительства и 8 эмиссаров).
Курьезно то, что выборы членов Правительства происходили от округов, по принципу популярности и хорошей репутации в округе, независимо от их способности быть полезными советниками и действительными помощниками Атаману в предстоящей огромной и ответственной работе. Кроме того, портфели разбирались уж после выборов, и потому никто заранее не знал, для какой роли и работы он предназначается. К этому следует добавить, что представители неказачьей части правительства, большей частью – случайный элемент на Дону, не были даже знакомы с особенностями краевой жизни, часто не обладали никакими специальными знаниями, без всякого административного опыта, с весьма ограниченным кругозором, ибо образовательный ценз некоторых из них не простирался далее ценза сельского учителя.
До известной степени то же самое было применимо и к представителям казачьей части Правительства. Но у них неопытность в административных вопросах и в управлении несколько компенсировалась знанием быта и особенностей жизни всего населения Донской области. Наконец, если вторые все-таки пользовались известным влиянием среди казачьей массы, то первые никакого авторитета среди иногородних не имели.
Думаю, что и этой краткой характеристики достаточно, чтобы представить себе убогую конструкцию многочисленного коллектива, составлявшего Донскую власть.
Каждый вопрос решался миром, председательствовал Атаман, блистал своим красноречием донской Баян – его помощник М. П. Богаевский. Происходили ежедневные жестокие словесные дебаты. После бесконечных словопрений выносились кой-какие резолюции, чаще всего запоздалые, ибо жизнь, идя быстрым темпом, опережала их. Весьма ярко работу Донского Правительства рисует член его Г. П. Янов, говоря: «Все заседания Правительства происходили в зале бывшего Областного Правления[16] и имели характер политического собрания, а не делового заседания правительственного органа. С первых же дней функционирования власти «Объединенное» Донское Правительство оказалось разъединенным. Казачьи представители «Паритета», стараясь создать деловую обстановку управления, неизменно встречали со стороны некоторых неказачьих представителей умышленное непонимание нагромождающихся событий и «политическую обструкцию» во всех вопросах, касающихся как обороны, так и внутреннего распорядка в крае. Выступления в заседаниях проф. Кожанова, швейцарского подданного Боссе и эмиссаров Воронина и Ковалева постепенно создавали убеждение, что в Донском Правительстве не так уж единодушно смотрят на необходимость борьбы с большевиками и не все благополучно со стороны большевизма… После первых же дней заседаний Донского Правительства стало ясно, что представители неказачьей части, за исключением Светозарова, Мирандова и Шошникова, со всеми эмиссарами являются не союзниками в деле борьбы с большевиками, а тормозом и что найти общий язык при создавшейся обстановке является невозможным. В связи с этим надежда на привлечение в ряды защитников Дона иногородних совершенно отпала; среди же «фронтовиков», в возвращающихся частях и в станицах, съезд «неказачьего» населения и «Паритет» дал новую возможность к уклонению от исполнения своего долга перед родным краем. Казаки-«фронтовики» перестали нападать на «добровольцев» и партизан, перестали обвинять Войсковое правительство и говорить о «контрреволюции», организуемой на Дону, но зато для успокоения совести выдвинули новый мотив: «Иногородним теперь все дали. Их люди тоже в правительстве. Пусть правительство организует иногородних. Пойдут они против большевиков, и мы возьмемся за винтовки. А одним нам большевиков не осилить».
13
А. Суворин. Поход Корнилова, с. 9.
14
За два дня до смерти Атамана Каледина я был принят им. Уже тогда на его лице была заметна какая-то грусть и обреченность. Он упрекал казаков и правительство в непонимании обстановки и предсказывал неминуемую в ближайшие дни гибель Дона. Его правдивые слова врезались в мое сознание и сильно отразились на моем настроении.
15
По-моему, главная причина неудачи в том, что вместо строгого приказа о мобилизации было приглашение.
16
Донская Летопись. Том II, с. 182, 183.