Страница 9 из 23
Боярский сын желал поразить женщину своей ученостью – и ему это удалось.
«Кукушки с цикадами Федору Никитичу интереснее меня, – подумала гостья, делая несколько шагов вперед. – Садиться? Куда?! Он просто насмехается! Зря пришла, зря… Надобно отказ поскорее получить и уходить!»
– Просьба у меня к тебе, Федор Никитич, – стараясь не смотреть на своего сказочного витязя, выпалила Ксения. – Коли уж судьба нас свела, не сделаешь ли дело доброе, не поможешь ли в судьбе юному сироте? Есть знакомый у меня, Гришей нареченный, из рода боярских детей Отрепьевых. Умен, грамотен, почерком красивым одарен. Вот бы его писарем на место хорошее пристроить.
– О воздыхателе заботишься, лебедушка? – попытался пошутить хозяин дома.
– О брате… – кратко поправила женщина.
Мужчина с удивлением начал понимать, что никакого желания его соблазнить, очаровать, заполучить в свои объятия гостья отнюдь не испытывает. Вела она себя сухо, говорила как бы через силу, глаза отводила в сторону. Казалось, ее затолкали сюда вопреки желанию, и общество царского брата женщину совсем не радует.
А он-то уже на сладенькое настроиться успел…
– Хорошо, – дабы разом избавиться от скучного вопроса, ответил Федор Никитич. – Будет место твоему брату. Пусть приходит да Третьяка Уховерта спросит. То приказчик мой, я упрежу.
«Хоть Гришке повезло», – с облегчением вздохнула Ксения и невольно облизнула губы. На миг затаила дыхание, ожидая от пахнущего смолистым дымком мужчины еще хоть слова, намека, хоть полунамека…
Но тот молчал. Даже не приподнялся.
Значит, все. К просьбе своей худородной игрушки боярин снизошел, исполнил. Теперь пора и честь знать. Не отнимать более у знатного человека его драгоценного времени.
– Благодарствую, Федор Никитич, – поклонилась гостья и зашелестела к выходу.
«Она ведь так и уйдет! – остро екнуло в душе мужчины. – Она и вправду приходила лишь за брата похлопотать! И не нужен я ей более никак, не будет никаких соблазнов, даже не взглянула ни разу!»
Это было и обидно, и неожиданно. Вообще непостижимо! Женщина, которую он уже считал бесповоротно своей – уходила с легкостью и простотой! Безмятежно, даже не оглядываясь!
И когда Ксения уже положила руку на створку двери, мужчина не выдержал:
– Стой!
– Да, Федор Никитич? – полуобернулась женщина.
– Раз уж так получилось, что ты пришла, – как мог серьезнее сказал хозяин дома, – то, будучи лекарем твоим… Я должен осмотреть твои раны.
Щеки женщины стремительно порозовели, шало блеснули глаза, и она ответила уже совсем другим, теплым и нежным голосом:
– Да нужно ли сие, боярин?
Воспоминание о полученном лечении и вправду прокатилось по телу Ксении горячей волной, вызвав предательскую слабость в руках и ногах, а платье внезапно стало невероятно тесным в ребрах. До треска нитей на швах!
– Таков мой долг! – Захлопнув «Азбуковник», боярский сын отбросил книгу. – Раз уж взялся, надобно доводить лечение до конца.
Случившиеся в гостье перемены не остались для него незамеченными, и потому на душе мужчины сразу стало легко и весело, и память их первой встречи тоже разгорячила его кровь.
– Да отпусти же ты дверь, Ксюша! – улыбнулся он. – Напомни, сделай милость, какие места мне пришлось исцелять первыми? С коленом вроде бы некая неприятность случилась?
Полулежащему боярину оказалось легко и просто приподнять подол платья, и женщина ощутила, как мягкие горячие пальцы скользнули по ее обнаженной щиколотке вверх, прикоснулись к ямочке под коленкой, каким-то образом обняли ее, с обжигающим своевольством стали подниматься выше и выше…
Ксения испуганно охнула, сглотнула, часто задышала, хлопая ладонями по ткани. Однако надетые ради зимнего холода пять юбок сыграли с женщиной злую шутку. Сейчас они превратились в толстенную броню, через которую она никак не могла пробиться, защититься, остановить наступление мужчины. Женщина оказалась полностью во власти сильных рук хозяина усадьбы и ничего не могла с этим поделать! Хотя, говоря по совести, не очень-то и старалась…
Сладкая нега закружила Ксению и убаюкала, заставила стонать и утопать в нежных горячих волнах, повела через вершины наслаждения, чтобы бросить в пучину страстного до болезненности желания, каковое вознаградилось огненным утолением…
И где-то через полчаса, когда судорожная истома отпустила женщину, она поняла, что лежит, полузакопанная в подушки, странно изогнутая, да еще и вниз головой. Ксения громко фыркнула и засмеялась.
– Не получится из тебя лекаря, Федор Никитич, – выбираясь на свободу, сказала она. – Как ни старайся, но целитель из тебя никакой!
– Это почему, моя лебедушка? – отозвался с середины комнаты боярин.
– Кровоподтеки главные у меня были где? Под грудью, на ребрах! А ты какое место столько времени лечил?
– Это был предварительный осмотр! – Федор Никитич внезапно оказался совсем рядом, крепко поцеловал ее в губы и помог подняться. – Не все сразу.
– Хорошо, поверю твоему опыту. – Ксения споткнулась и повисла на шее мужчины. Снова засмеялась: – Ты точно сделал что-то не то, горе-целитель! Меня теперь ноги совершенно не держат!
– Здесь они тебе все равно незачем. – Боярин подхватил гостью на руки, отнес к окну, положил возле низкого столика с угощением, наполнил кубки: – Один из величайших лекарей нашего мира, премудрый Омар Хайям, учил нас, что хорошее вино способствует кроветворению и укреплению рассудка. Так что давай выпьем за здоровье, прежде чем продолжим твое исцеление!
Кем был этот великий Омар Хайям, Ксения знала прекрасно. Но поправлять вдохновенного собеседника не стала.
– Ты, моя ладушка, получается, из рода Отрепьевых выходишь? – спросил хозяин дома.
– По матери Отрепьева, по отцу Шестова, – не стала скрывать худородства женщина. – Гришка мне не родной брат, двоюродный.
– Я помню, – кивнул Федор Никитич. – Место писаря.
– Он правда толковый! Умный, старательный. Преданный.
– Мы станем говорить о писаре?
– Лучше обо мне, – полушепотом предложила Ксения и провела пальцем по краю кубка.
Федор Никитич наполнил золотую чашу вином, женщина сделала пару больших, жадных глотков. И вдруг спросила – очень тихо, словно боялась, что ее услышат:
– Поведай великую тайну, о достославный знаток арабской мудрости, что меня ждет впереди, хрупкую игрушку всемогущих богов?
– «Красавицы уничтожают поклонников своих. О, если бы они умели страдать от мук живых! Их кудри словно скорпионы, что больно жалят нас, и нет от них противоядья, мы гибнем в тяжкий час. Но, впрочем, есть спасение: красавицу обнять, поцеловать ее, желая приласкать опять. Ту, у которой грудь и плечи прекрасней жемчугов, белей слоновой кости и девственных снегов!» – ответил словами аль-Мулавваха боярский сын Захарьин. – В тебе все счастье и все тайны мироздания, моя прекрасная Ксения!
– Странная штука медицина, – удивилась женщина и допила вино. – Хоть ушибы, хоть яды, хоть укусы, все всегда лечится одним и тем же: «обнять, поцеловать, грудь и плечи приласкать».
– А разве не помогает? – вкрадчиво спросил хозяин дома. – Как полагаешь?
Он приблизился и стал целовать ее шею, подбородок, кожу под ухом.
– Я не уверена, – слабо улыбнулась женщина. – Нужно проверять.
Тем временем пальцы мужчины уже расстегивали крючки ее сарафана…
Поздним утром следующего дня Федор Никитич отправился в Кремль, на царский обед.
Великая честь! Честь, утомительная для боярского сына Захарьина и совершенно недоступная боярской дочери Ксении Шестовой.
Оставшись одна в роскошной опочивальне знатнейшего из боярских детей, утонув в нежной перине между двух спрятанных в шелковые наволочки подушек, женщина с грустью ответила себе на вопрос, от которого ввечеру уклонился ее знатный витязь:
– «Я понял, что моя любовь ведет меня туда, где нет ни близких, ни родных, где мне грозит беда. Любви я предан целиком, и тело и душа. Кто прежде так любил, как я? Никто и никогда!»