Страница 18 из 23
Ксения охнула и выронила спицы: под ее окнами оказались три огромных, в два человеческих роста, стога из одних только свежих, пахнущих луговой влажностью ромашек!
Возничие деловито дернули узлы, держащие груз – и весь двор по колено затопило бесконечное множество цветов.
– Это еще что?! Откуда?! – послышался снизу голос Ивана Васильевича.
Ксения сорвалась с места, метнулась к лестнице, скатилась вниз, вылетела на крыльцо и повисла у отца на шее.
– Все хорошо, батюшка, это нам! – выдохнула она, не в силах сдержать широкой улыбки, и по очереди чмокнула отца в обе щеки.
– Платить не надобно, хозяин, – продолжая разговор, выгребали из телег остатки ромашек возничие. – Велено доставить. Про деньги ничего не сказано.
– Ничего не понимаю… – совсем растерялся боярский сын Шестов, однако дочку обнял. – Что происходит?
– У тебя же пять лошадей, батюшка! – рассмеялась Ксения. – Да еще две коровы, да поросята хрюкают. Вот и пригодится!
– Им же столько зараз не сожрать, – зачесал в затылке хозяин. – Это же все на сено сушить надобно… Где я все это стану раскладывать?!
Телеги развернулись и выехали со двора. Следом выскользнула и хозяйская дочка. Однако ошарашенный неожиданно свалившимся богатством Иван Васильевич этого, похоже, даже не заметил.
– На крышах, что ли, раскидать? – все еще ломал он голову. – Так ведь как бы дегтем не провоняло…
Ксения ворвалась в библиотеку, все еще хохоча, бросилась к полулежащему боярину, решительно его оседлав, и принялась целовать любимое лицо. Продолжая хихикать, обняла за шею, жадно впилась губами в алые уста хозяина подворья.
– Ну вот… – Федор Никитич захлопнул «Азбуковник» и откинул в сторону. – Все из головы вылетело. Хотел поразить тебя книжной мудростью, но теперь забыл, какой именно.
– Ты совершил страшную ошибку, мой ясный сокол, – сияя, сообщила женщина. – По совести, я должна поцеловать тебя хотя бы раз за каждый подаренный цветок. А их там столько, что не менее десяти лет расплачиваться надобно, коли не останавливаться.
– Тебе придется поторопиться, сладкая моя рыбонька, – отрицательно покачал головой мужчина. – У тебя только две ночи и один день.
– Что случилось?! – испуганно отпрянула Ксения.
– Да ничего страшного, ненаглядная моя, – смахнув сильной ладонью платок с женской головы, пригладил ее волосы боярин. – Гдовские рыбаки с чухонцами какие-то ловы не поделили. Трое в результате спора сего преставились, прочие добра всякого изрядно попортили. И теперича государь отправляет меня разбираться с сей досадой. Совместно с юрьевским епископом сыск провести и правых-виновных определить. Послезавтра выезжаю.
– Так скоро?
– Захотелось перед отъездом хоть краешком глаза на тебя посмотреть.
– До чего же, Федор Никитич, мне от твоих взглядов жарко! – покачала головой гостья и распустила завязки сарафана.
Ксения вернулась домой к полудню третьего дня, тихо прокравшись на двор через заднюю калитку, и неожиданно для себя наткнулась на отца, который босиком и в полотняной рубахе ворошил разложенные во всех свободных углах охапки ромашек.
– Здравствуй, доченька, – распрямившись, оперся на вилы Иван Васильевич. – Ну давай, сказывай. Опять, верно, баять станешь, как к заутрене до рассвета убегала?
Женщина, поняв, что попалась, предпочла понурить голову и промолчать.
– Ты, Ксюшка, верно, всех вокруг за дураков считаешь?! – повысил голос боярский сын Шестов. – Мыслишь, не догадываемся вовсе, что постель в светелке твоей по ночам то и дело пустует?! Да еще паломничества твои частые… Ладно, тебе ныне позора бояться поздно, но ты о родичах своих подумай! Твой разгул бесстыжий ведь на всех пятном ляжет! Али думаешь, блуд тайный никогда наружу не всплывет? Тебе ведь тридцать лет уже! Пора о душе подумать, о покое, о царствии небесном! Ох, верно мне сказывали, покуда дочь вожжами хорошенько не воспитаешь, она за ум-разум не возьмется и совести не найдет!
– Потерпи, батюшка, скоро уж все закончится, – пообещала Ксения. – Совсем немного осталось.
И она осторожно проскользнула вместо Ивана Васильевича в дом.
8 сентября 1590 года
Москва, Арбат
– Ксения Ивановна, купец к тебе просится! – Седобородый и сгорбленный холоп Лишка, служивший боярскому сыну Шестову чуть ли не с самого его рождения, растерянно почесал в затылке и посторонился.
В светелку, широко улыбаясь, вошел восточный торговец в чалме и полосатом халате, с коричневым, как гнилая деревяшка, да еще и приплюснутым сверху лицом. Прижав ладонь к груди, гость низко поклонился и выставил вперед цветок в шелковом мешочке:
– Сия лилия, любезнейшая моя госпожа, есть прекраснейшая из всех существующих, любимица султанов, ханов и падишахов, лучшее украшение дворцов и гаремов! Выбор прекраснейший из всех возможных, услада глаз твоих на долгие годы!
Цветок и вправду был хорош. Пять бутонов на трех стеблях, каждый размером с кулак ребенка. Широко раскрытый зев с желтым бархатистым краем, темно-вишневая серединка со множеством желтых крапинок.
– Токмо упаси тебя Аллах сажать его в землю! – округлив глаза, предупредил купец. – Его место, о краса подлунного мира, его удел парить перед окном, вкушая свет дня и радуя тебя чудесными красками. Все, что надобно сему цветку, так это купание раз в несколько дней в подогретой воде. Она совсем как человек, любезнейшая госпожа. Она не переносит грязи и холода, она любит тепло и омывание.
– Это все, конечно, хорошо, – кивнула Ксения. – Но с чего ты взял, что сие растение мне вообще надобно?
– Как с чего? – изумился цветочник. – Зашел ко мне сегодня боярин знатный, поведал, что цветок сей прекрасный ты намедни выбрала, плату оставил и сюда указал донести.
Только тут боярская дочь Шестова и сообразила, откуда и почему в ее светелке появилась эта изысканная индийская красота!
– Ступай, сама дальше разберусь, – схватила лилию Ксения и решительно выставила торговца за порог. – Лишка, проводи!
Хлопнув дверью, она крутанулась, открыла сундук, выхватила охотничье платье, переоделась, как можно тише выскользнула из дома, пробралась через двор и выскочила через заднюю калитку. Уже через час она вошла в двери подворья на Варварке, быстрым шагом пробежала к крыльцу, взметнулась наверх, легкими кивками отвечая на низкие поклоны слуг. В верхнем жилье женщина немного поколебалась, где искать хозяина, повернула к опочивальне. И да, действительно, Федор Никитич находился здесь. Совершенно обнаженный, он посапывал сном младенца, утонув глубоко в мягкой перине.
Гостья улыбнулась, присела на край постели, пару раз провела ладонью по телу от шеи до бедер. Затем наклонилась и стала его целовать.
– Ксения? – поднял веки царский брат. – Хивинский торгаш успел обернуться так быстро? А я вот после бани… Сомлел малость от пара.
– Молчи и не шевелись, боярин! – потребовала женщина. – Не мешай мне любоваться моим любимым.
Федор Никитич подчинился, отдав свое тело ее рукам и губам. Но его терпения не хватило даже на четверть часа. В какой-то миг он застонал, схватил Ксению за плечи, перекинул через себя в постель и воцарился над нею со всею жадной мужской страстью.
И была ночь, сладкая, как мед, и был день, нежный, как пух, и снова была ночь, полная ласк и истомы, и было утро, когда боярская дочь Шестова наконец-то смогла оторваться от сильного и красивого тела царского брата.
– Мне нужно тебе кое-что сказать, мой ясный сокол, – отодвинувшись на край перины и подбив подушку под плечо, заговорила гостья. – Ты только не беспокойся, все сии хлопоты я с легкостью решу сама. Просто… Просто, наверное, тебе тоже надобно об этом знать.
– О чем? – подпер голову ладонью боярин.
– Наши встречи не прошли бесследно, мой любимый. Вот уже больше двух месяцев, как я хожу тяжелой.
– Ты беременна?! – У Федора Никитича округлились глаза. Можно было подумать, до сего мига он даже не догадывался, откуда берутся дети! – И что теперь будет?