Страница 19 из 22
В тот же вечер, когда угасающий свет уже не позволял художнику работать, Якопо опять повстречался со смотрителем, тот уходил из дворца. Не удержавшись, Якопо спросил:
— Зачем вы сожгли одежду, разве она уже не защищает от болезни?
— Настоящая защищает, и даже весьма надежно, синьор Тинторетто. Но видите ли, у той была одна особенность: клюв, куда по правилам надо положить лечебные травы с эфирными маслами, был наполнен тряпками и кусками кожи наших недавно умерших больных, плащ и перчатки тоже были заражены. Вечером у нашего сыщика начнется озноб, он будет стонать, бредить, и, если ему повезет, он протянет еще два или три дня. Несчастный унесет с собой в могилу всю ту чушь, которую я ему наговорил…
18
Спустя несколько месяцев эпидемия пошла на убыль. Луиджи Грото наконец-то вышел из тюрьмы, как и большинство других заключенных Венеции, содержавшихся в Поцци или Пьомби Дворца дожей. В один из дней начала зимы 1577 года он по обыкновению сидел у окна, рядом потрескивал огонь в камине. За годы пребывания в неволе он похудел, лицо сделалось бледным, движения утратили былую живость. Как человек, очнувшийся от долгого кошмара, он казался весь во власти своих мыслей.
Однако в тот день Луиджи Грото сидел неподвижно потому, что напротив находился его старый друг Якопо Робусти и писал его портрет. Художник воссоздавал образ своего друга таким, каким тот предстал перед его глазами. Поэт был в длинном черном плаще, отороченном серым мехом, в каждой руке держал книгу, глаза его были закрыты. Якопо пытался передать таким образом мир сокровенный, тайный, отобразить который еще не удавалось ни одному художнику, — мысли человека, смотрящего внутрь себя. Справа от поэта он изобразил оконный проем. Желтый свет, льющийся снаружи, свет заходящего солнца, резко контрастировал с мрачным грозовым небом.
Луиджи, услышав, что его друг прервал работу, попросил:
— Якопо, подойди к окну и скажи мне, пожалуйста, что ты видишь на лицах прохожих.
— Я вижу уныние, вижу горе тех, кто потерял жену, мужа или детей в этой страшной эпидемии.
— А еще что-нибудь видишь, Якопо?
— Что же еще я должен видеть?
— Может, если ты посмотришь повнимательнее на прохожих, ты увидишь и другое страдание, вызванное еще большими потерями?
— Что ты хочешь этим сказать, Луиджи? — удивился Якопо.
— Глаза мои слепы, но сердце чуткое, и я угадываю во взглядах проходящих мимо людей, что гораздо больше, чем своих близких, они оплакивают скорую и неминуемую гибель той, что совсем недавно называлась Светлейшей. Посмотри, в каком плачевном состоянии наш город. Куда девались величие, гордость, осознание своего предназначения? Где честолюбивые устремления? Какие победы ждут нас в будущем? Кому мы еще внушаем страх? Ты и я, мы уже старики и скоро покинем этот мир, но Венеция тоже старушка. Силы ее на исходе, а эта эпидемия еще больше ее ослабила. Быть может, Якопо, мы не увидим этого при жизни, но республику, без сомнения, ждет конец. Только Тициан еще создавал иллюзию, что общество уверенно смотрит в будущее, но теперь, когда и его унесла проклятая чума, ты стал величайшим из ныне живущих художников, а твои произведения, судя по тому, что ты о них говоришь, отражают лишь боль и тревогу.
Луиджи умолк, Якопо тоже долго молчал, размышляя над словами друга. Близились сумерки. Художник отложил кисти и, прощаясь с поэтом, сказал:
— Хоть судьба и лишила тебя зрения, ты один лучше, чем кто бы то ни было, видишь истинную Венецию.
От кого: Alessandro Baldi
Кому: [email protected]
Тема: Объект ваших поисков
Дорогой профессор,
Еще раз прошу простить меня за то, что я вынудил вас расходовать силы. В ваших письмах порой столько энергии и жизнелюбия, что поневоле забываешь о вашем почтенном возрасте. Вряд ли я смогу в должной мере отблагодарить вас за все, что вы уже сделали, и спешу вас заверить, что не буду ставить перед вами новые задачи. В конце концов, венецианские библиотеки изобилуют источниками, и я сумею разобраться самостоятельно. Вы успели привить мне вкус к живописи и историческим исследованиям. Работая методично, я достигну своих целей без чьей-либо помощи. Разумеется, я не бог весть какой историк, и все же не теряю надежды проникнуть в тайну документа, обнаруженного в Скуоле Сан-Рокко.
И последнее. Не будете ли вы так любезны написать мне — всего в нескольких словах, — что являлось объектом ваших поисков, касавшихся таинственного сокровища, которые вам пришлось прекратить по состоянию здоровья?
Заранее благодарю вас и желаю вам спокойствия и отдыха, которые вы более чем заслужили.
А. Б.
От кого: William Jeffers
Кому: [email protected]
Тема: Икона Святой Софии
Дорогой инспектор,
Новости, которые я могу о себе сообщить, неутешительны. Артериальное давление скачет — это существенно сказалось на моих физических силах и интеллектуальных возможностях, я вынужден лежать в постели. Однако отвечаю на ваш вопрос: у меня есть достаточно оснований полагать, что таинственный документ, обнаруженный в Сан-Рокко, может иметь отношение к иконе Святой Софии, рельефу на золотом чеканном листе, некогда почитаемом византийскими императорами и привезенном в Венецию из Четвертого крестового похода. Думаю, речь идет именно об этом бесценном сокровище, тайну которого вы стремитесь разгадать.
Надеюсь и впредь быть вам полезным.
Сердечно ваш,
У. Дж.
19
«У меня будет восемьдесят тысяч солдат и двадцать боевых кораблей. Я не хочу больше инквизиторов, не хочу больше сената, я стану Аттилой для Венецианского государства» — так говорил весной 1797 года молодой генерал Бонапарт, недавно взявший один за другим города, расположенные на материке, и теперь подступивший к Городу дожей. Он произнес эти слова спокойно, но твердо и решительно. Напротив него стояли два эмиссара, спешно присланные властями Венецианской республики. Дорогие, шитые золотом одежды обоих посланников свидетельствовали об их высоком ранге. Белые парики и утонченные манеры обоих посланников контрастировали с длинными черными волосами молодого французского боевого генерала, для которого Венеция была лишь этапом на пути к завоеванию всего мира.
Посланники с трудом скрывали свой страх. Они понимали, что от вооруженных сил Венеции, некогда заставлявших трепетать могущественных властителей, осталась одна тень. А значит, надо спасти то, что еще можно спасти, и посланники пытались выторговать, прежде даже чем Венеция примет сражение, подходящие условия капитуляции. Однако слова Бонапарта, звучавшие точно удары пушек, эхом отдавались в их головах. «Я не хочу больше… не хочу больше…» — только и слышали посланники, в глубине души сознавая, что славной Венецианской республике пришел конец. «Я не хочу больше… не хочу… Голос пушек испокон веков самый громкий».
Ничего не оставалось, как вернуться в Венецию и сообщить дожу о страшной опасности, нависшей над городом.
В зале Большого совета кипели страсти. «Я не хочу больше…» — сказал генерал Бонапарт, и оттого страх читался на лицах государственных мужей Венеции. Сам дож только и говорил о том, чтобы сдаться врагу. И все же раздавались голоса, призывавшие к оружию, к сопротивлению, взывавшие к чести, убеждавшие, что лучше смерть, чем позорная капитуляция. Некоторые члены совета возлагали надежды на народное ополчение, которое вот уже несколько дней успешно отражало единичные атаки французов. Рассказывали о смелых действиях морского офицера, решительно направившего пушки на французский корабль и не позволившего ему войти в порт. Но все разговоры были напрасны. Страх оказался сильнее. В обстановке всеобщего смятения Большой совет лихорадочно, словно поддавшись паническим настроениям, проголосовал за сложение с себя полномочий; орган власти, который столетиями противостоял крупнейшим монархам мира, перестал существовать.