Страница 3 из 33
В выработке маршрута по Кольскому полуострову Мурманское общество краеведения нам сильно помогло. Было намечено два варианта возможных маршрутов. Один из них захватывал центральную и восточную части полуострова и Терский берег Белого моря. Другой шел на запад — в дикие, неисследованные районы Лапландии, лежащие на границе Советского Союза и Финляндии.
Восточный маршрут — маршрут известный. По нему проехала не одна экспедиция. В центре и на востоке полуострова в больших селах — погостах живут богатые ижемцы и лопари, которые занимаются оленеводством, то-есть отпускают своих оленей пастись где-нибудь в тундре, а сами сидят дома и пьют чай. Единственно, что говорило в пользу первого маршрута, так это посещение Терского берега. На нем — интересные промыслы и своеобразное в этнографическом отношении население.
Западный маршрут — маршрут неизвестный. Там на сотни километров тянутся места, где не было ни одной экспедиции, — настоящие «белые пятна». Там есть горы более 1000 метров высотой и озера в десятки километров длиной, не нанесенные на карты, Население этих мест — одинокие лопари и финны-охотники, которые живут в крошечных охотничьих избушках и на месяцы уходят на лыжах в леса и горы в поисках пушных зверей; они с успехом могут быть названы «лесными людьми».
Мы выбрали западный маршрут: «Следопыту» не пристало итти по проторенным дорогам. Он должен быть там, где дико, неизведанно, где можно встретить большие неожиданности. Он должен быть пионером.
Маршрут был установлен следующий: Мурманск — посещение Александровска — Пулозеро (лопарский поселок на Мурманской железной дороге) — Ловозеро (самый большой погост центральной Лапландии) — Половник (поселок на восточном берегу озера Имандра) — Монче-губа (охотничья избушка на западном берегу Имандры) и дальше на запад, к финской границе, в неиследованную область…
II
Зимнее полярное небо. — Заснувший порт. — Мурманск — город-гриб. — «По лопарям». — Человек, который просит дать ему по шее. — По фиорду на промысловом боте. — Родился человек. — Бой на льдине.
Тов. К., сотрудник Александровской биостанции, похожий на гнома в своей ушастой шапке колоколом и в больших кожаных рукавицах, убедил нас включить в маршрут Александровск — самый северный город Советского Союза. Ехать туда нужно Кольским заливом. Но зимой пароходы из Мурманска уходят лишь раз в месяц, и нам удобнее воспользоваться каким-нибудь попутным рыбацким ботом. Чтобы найти его, мы идем в порт.
Сейчас декабрь. А в декабре в Мурманске много интересного. В декабре здесь не восходит солнце. Оно только дразнится, оно проходит где-то совсем близко под горизонтом, и в полдень кажется, что оно вот-вот взойдет. В декабре светает в десять и темнеет в два. И в короткий декабрьский день над городом раскинуто удивительное небо. Оно кажется то перламутровым, то сотканным из причудливых цветных облаков, то сложенным из тех редких самоцветов, которыми засыпаны склоны величайших гор Лапландии — Хибин. Изумительными красками загорается небо. Изумрудный, золотисто зеленый, оранжевый, синий, голубой, фиолетовый тона широкими полосами протягиваются по нему, играют, переливаются нежнейшими нюансами.
В декабре вокруг Мурманска огромными сугробами вспухают старые, растрескавшиеся, рассыпавшиеся на груды обломков скалы. На их кручах мягкий чистый снег прорван острыми углами камней. Словно кто-то ножом кромсал снежные склоны гор и вырезал в них эти ломанные черные треугольники и многогранники.
Среди снега незамерзшая вода залива и порта кажется грифельно черной. По заливу плывут маленькие льдинки, у берегов отстаивается хрупкое ледяное сало. Когда поднимается ветер и на берег начинают вереницами набегать густые черные волны, — брызги замерзают на камнях и галечнике тонкой скользкой ледяной корочкой.
В порту, нахмурившись, стоят большие черные пароходы. Их палубы засыпаны снегом. Лохматыми шапками он виснет на крышах рубок, на рулевых будках, заваливает выходы из кают. Обмерзли борта, и на крутых боках пароходов лед налип целыми пластами. Большой пловучий док со всех сторон обвешан сотнями сосулек— настоящими ледяными сталактитами.
Бухта Александровского порта
У засыпанного снегом порта очень сонный вид. Его одолела тяжелая зимняя спячка, и обмерзшие пароходы кажутся беспомощными, ослабевшими и покинутыми. Когда какой-нибудь из них начинает выбрасывать из трубы медленные черные клубы дыма, отчаливает и уходит из порта, кажется — будто это громоздкое существо было потревожено в своем сне и, недовольное, отправилось досыпать в другом месте.
В залив на высоких сваях вдвинулся деревянный помост. Здесь стоянка мелких судов. Всевозможные боты, парусные и моторные, одномачтовые и трехмачтовые, стоят, причаленные к толстым тумбам или к пловучим, бултыхающимся в волнах как дельфины причальным буям. На ботах никого не видно. Лишь на одном в каюте топится печка, и искры вместе с дымом летят из трубы. Мы останавливаемся против него и кричим:
— Эй, там, на боте!
Дверца каюты открывается, и на палубу поднимается человек. У него кривые ноги, как будто надломанные в коленях, и очень длинные руки. Туловище его наклонено вперед, и кажется, что на ходу он упирается руками в пол. Мы быстро сговариваемся. Завтра бот идет в Александровск и захватит нас. Нам только нужно получить разрешение капитана порта.
Мы идем обратно в город. Темнеет. На пароходах, на маяках зажигаются огни. Яркие электрические фонари горят в городе, и совсем крошечные, еле заметные светлые точки мигают с противоположного берега залива. На потемневшем небе чувствуется движение: в разных краях его полощутся неясные световые пятна, а на севере время от времени появляется слабая серозеленая дуга сполохов и быстро исчезает. Исподволь начинается пурга. «Идет пыль» — как говорят мурманцы.
Мурманск — город с короткой историей. Совсем недавно центром всего округа была Кола. Теперь — это тихое северное село в одиннадцати километрах отсюда на юг по заливу. На месте Мурманска был лес и несколько землянок рыбаков. Сюда в теплые летние вечера приезжали на лодках из Колы жители собирать морошку.
И не раз случалось, что, углубившись в лес, они вдруг бросали свои корзинки и сломя голову бежали обратно к лодкам, потому что за кустами их встречал медведь.
В то время здесь не было железной дороги. Чтобы добраться до Колы, нужно было совершить длинное и трудное путешествие «по лопарям», поперек всего Кольского полуострова. Летом здесь пробирались на лодках по озерам, вытянувшимся сплошной вереницей от Кандалакши до Колы, а по тайболам — междуозерьям — шли пешком по гатям и мосткам, проложенным через болота. Зимой проделывали тот же путь на оленях. Тогда здесь еще не было саней. Ездили в кережках — длинных узких лодках с килем, превращенным в единственный полоз. В такую кережку запрягался один олень, и каждый седок должен был сам править. Если где-нибудь на озере кережка попадала в подмокший снизу снег, она безнадежно застревала, и приходилось вылезать из нее прямо в воду и вместе с оленем тащить этот первобытный экипаж.
Железную дорогу провели здесь в четырнадцатом году. Тогда война закрыла балтийские и черноморские порты и у России оставался один выход в море — незамерзающий Кольский залив. Построили Мурманскую дорогу в один год. Эта необыкновенная быстрота стоила многого, и не даром здесь говорят, что «Мурманка» проложена не по шпалам, а по человеческим костям. Непривычные к полярным условиям рабочие гибли сотнями. Самым страшным бичом были комары. Вот что рассказывал нам один из уцелевших рабочих, теперь мурманский житель:
«— Это было настоящее бедствие— эти комары. Ни ночью, ни днем мы не знали от них спасения. Сеток нам не полагалось и не позволялось даже отмахиваться от надоедливых насекомых, потому что это замедляло бы работу. И вот держишь обеими руками тяжелую рельсу и чувствуешь, как комары облепили шею и лицо и сотнями жал впиваются в кожу. От боли и зуда плачешь. Проходит мимо рабочий — просишь: «Дай, товарищ, по шее». Он размахнется, ударит ладонью, и вся рука у него в крови. Самых терпеливых комары доводили до истерики. А бывали случаи — опухнет человек как бочка, лежит и двинуться не может».