Страница 17 из 40
Седрик, вероятно, переживает нечто подобное, хотя наверняка я этого не знаю. Но ясно одно: несмотря на то что жертва происшедшего — именно я, как раз вокруг меня и образовывается пустота.
Надо сказать, что я тоже не слишком приветлива.
Та Морган, какой я была до недавнего времени, умерла. Вежливая девочка, услужливая подружка, душа компании… она исчезла. Хандра обрушилась на меня, а я и не думаю сопротивляться. Не проходит и дня, чтобы я не вспомнила об «этом», о насильнике, о боли внизу живота, об осквернении, которое стало моим клеймом. Не проходит и дня, чтобы мысленно я не произнесла его имени. Да Крус… Эти два слова перемещают меня в сумрачную зону моего сознания, и я тут же забываю обо всем остальном: об уроках, которые нужно учить, о болтовне подружек. На занятиях и на переменах я плохо запоминаю, о чем идет речь, разговоры кажутся мне обрывочными и быстро улетучиваются из памяти, я выпадаю из действительности. Слишком часто я пребываю здесь и, в то же самое время, нигде. Уроки проходят без меня, некогда примерной ученицы, которая теперь витает в облаках. Я даже не замечаю, как посреди школьного дня по моим щекам вдруг начинают струиться слезы, и это случается так часто, что у меня появляется привычка прятать лицо за своими длинными волосами. Дома — я ем. И во время обычных приемов пищи, и между ними. За пять дней я набираю пять килограммов, потом, перепуганная цифрами на напольных весах, не могу проглотить вообще ничего, даже яблоко, чтобы скорее сбросить этот нежеланный жир. Мое тело уподобляется мячику «йо-йо», я начинаю терять форму, появляются стрии — длинные красные рубцы на коже, которых я ужасно стыжусь. Мое тело меня стесняет, оно мне мешает, и я начинаю выбирать мешковатую одежду, с каждым днем все более уродливую. В коллеж я хожу в спортивных костюмах, темных и бесформенных.
Мои лучшие подружки в классе остаются такими же, как и раньше. Они относятся ко мне хорошо, но я тем не менее чувствую себя не в своей тарелке рядом с ними. Они смеются, болтают, обсуждают мальчиков и обновки. Я же ощущаю себя невзрачной, грязной, настолько безобразной, что утром в раздевалке снять с себя пальто становится для меня подвигом. Общество мальчиков, по правде говоря, мне неприятно. Они вызывают у меня нечто вроде отвращения. И потом, из-за того, что я пережила, я пришла к выводу, что теперь у меня нет права думать и говорить о них, пусть даже забавы ради. Это могло бы быть неверно понято, неверно истолковано… Это могло бы быть истолковано как доказательство обвинения, которое на меня навесил Да Крус, решивший, что я не девственница.
И я запрещаю себе быть тринадцатилетней.
Болтать о шопинге, мальчиках и других глупостях я больше не могу. Подружки говорят, а я слушаю с отсутствующим видом. Как мне хочется вернуться в свой маленький мирок, когда я была в больнице! Но теперь я в нем чужая. Пустые разговоры, как песни, припевы которых забылись, заставляют меня вспоминать о моих проблемах, и очень скоро я начинаю злиться, потому что они делают еще ощутимее разрыв между интересами моих подруг и тем, что заполняет мою жизнь. Я жду результатов теста на ВИЧ, поэтому мне плевать на новую пару сапожек от Unetelle и на то, что Машинетта поцеловала Трюка… Совершенно раздавленная своим несчастьем, я не знаю, о чем рассказать, когда приходит мой черед. Когда я заговариваю об изнасиловании, мои подружки проявляют к этой теме такой интерес, что мне становится не по себе, но я отвечаю на их вопросы, пока меня не начинает тошнить. В такие моменты, как и во многих других случаях, меня не покидает уверенность, что никто меня не понимает. Я ощущаю себя чужой, я не знаю, кто я и какой мне следует быть.
В результате я отдаляюсь от сверстников. Не отдавая себе в этом отчета, я сама отстраняюсь от них. Какое-то время я стараюсь вырваться из кружка подружек, нахожу разные предлоги, чтобы простоять всю перемену в тихом уголке. Когда я одна, ощущение, что я не похожа на других, оставляет меня. И это — огромное облегчение.
Но мои подружки на меня обижаются.
Когда я пытаюсь вернуться в их круг через неделю или две, оказывается, что уже поздно.
— Друзей не бросают, как грязный носовой платок! — выговаривает мне одна из подружек.
Похоже, они решили, что мое стремление к уединению — результат плохого настроения. Меня изнасиловали, да, но ведь это в прошлом, хотя на самом деле это случилось меньше двух месяцев назад… Сегодня имеет значение только обида, которую я им нанесла и которую они теперь ставят мне в упрек. Они считают, что я — странная, а мне они кажутся по-ребячески наивными. Узы, соединявшие нас, оборвались, и это непоправимо.
Вот и выходит, что в школе я чувствую себя ужасно одинокой, но и вне ее стен жизнь меня не слишком-то радует. За прошедшие недели мое настроение не улучшилось ни на унцию, мои дни и ночи населяют те же самые кошмары, подпитываемые новостями, которые я получаю о Да Крусе. Это чудовище пребывает под стражей в следственном изоляторе в Орлеане, расследование продолжается, подготовка к судебному процессу — тоже. Адвокат, судьи, эксперты… Я почти каждый день получаю приглашение явиться туда-то в такое-то время, однако моя мама часто освобождает меня от этих визитов. Чтобы не огорчать меня еще сильнее, они с отцом тщательно «просеивают» информацию; о том, что происходит, я знаю далеко не все, но я — не идиотка и о многом догадываюсь.
Я слышу вечерние разговоры родителей. Это несложно, потому что папа и мама практически только об этом и говорят, а я не глухая. Я вижу письма, полученные от следственного судьи. И я время от времени вижусь с нашим адвокатом, которая настаивает на том, чтобы я была в курсе происходящего.
— Важно, чтобы ты была активным участником событий, ты со мной согласна, Морган? — повторяет эта высокая белокурая дама серьезным тоном.
Еще бы я была не согласна! Ничего не расстраивает меня сильнее, чем само упоминание имени Да Круса, каждый раз, когда я его слышу, меня начинает жутко тошнить. Это случилось и в тот день, когда я узнала, что он сознался, что изнасиловал меня. Меня заверяют, что до суда он останется за решеткой, но я все равно боюсь. Однако предел всему — это результаты психиатрической экспертизы, копию которой мои родители, будучи «гражданскими истцами», получили. Следственный судья поручил некоему психиатру обследовать Да Круса. От специалиста ожидали ответов на простые вопросы: осознавал ли Мануэль, что делает, когда выкрал меня и изнасиловал; сумасшедший он или вменяемый; представляет ли он опасность для окружающих; можно ли его вылечить; возможно ли вернуть его в общество; какие события из его прошлого, его детства или школьных лет могли бы объяснить это преступление. Два года назад, в 1998-м, во Франции был принят новый закон, который позволяет установить за теми, кто совершил преступление на сексуальной почве, так называемое «социально-судебное наблюдение» после их выхода на свободу. Это событие было широко освещено в прессе. Мой отец никогда не упускает шанса получить новые знания, поэтому быстро наводит справки, и мы узнаем, что в рамках этого «наблюдения» на виновного после освобождения накладываются некоторые ограничения, к тому же он должен регулярно являться по первому требованию к судье по исполнению судебных постановлений, и все это — в течение довольно длительного времени, до двадцати лет. Эта мера, рассказывает нам папа, стала маленькой революцией в судебной системе, доказательством того, что правительство в те годы уделяло много внимания мерам пресечения, применяемым к людям, совершившим сексуальные преступления. Законодатели полагали, что — слушайте, граждане, и радуйтесь! — эта поправка поможет упредить рецидивы.
Что ж, замечательно!
Помимо прочего, следственный судья спрашивает у психиатра, который наблюдает за Да Крусом, нуждается ли последний в подобном наблюдении после освобождения из-под стражи.
Для меня ответ абсолютно очевиден. Да Крус был в полном сознании, когда надругался надо мной, более того, для «новичка» он действовал слишком уверенно и четко. Он меня связал, собрал мои вещи в пакет, прятал меня от глаз соседей в «мертвом углу» своего двора, потом — под брезентовой тряпкой в машине, пока вез меня в «тихое место». В общем, более обдуманного преступления не найти, что бы мне ни говорили. И потом, он же не набросился на меня в темном переулке под воздействием минутного порыва. И между первым и вторым половым актом прошло достаточно много времени, чтобы он успел все обдумать и даже сходить за сигаретами. Так что не пытайтесь меня убедить, что у Да Круса просто «взыграли гормоны»!