Страница 13 из 40
— Мы заберем девочку для допроса.
Ни за что! Я цепляюсь за спинку кухонного диванчика, потом за руку подруги, я кричу, чтобы меня оставили в покое, я никуда не пойду с этими типами, я хочу остаться здесь, с Сюзи! Жандармы уступают, и мы — моя мать, моя подружка и я — оказываемся в гостиной Кароль в обществе двух полицейских, мужчины и женщины, которые не сводят с меня глаз.
— Расскажи, что с тобой произошло, Морган, — тихо просит женщина-полицейский.
Пришло время все рассказать, но у меня не получается. Слова застряли где-то в горле, которое сжалось от страха. Все мое тело сотрясает дрожь, с которой я не могу справиться, и собраться с мыслями я тоже не могу. В моем сознании сегодняшний день превратился в жуткую игру-пазл, и все его элементы покачиваются на волнах океана безысходности. Грудь моя сотрясается в конвульсиях, я опускаю глаза… Не могу взять себя в руки. А потом это начинает выходить из меня обрывками, сбивчиво: скотч на губах, лес, кусок брезента. Спущенные штаны. Я рассказываю, потому что так надо, не вдаваясь в детали. Иногда меня перебивает своим вопросом дама-полицейский или всхлипы Сюзи, которая никак не может перестать плакать. Сначала слезы тихо катились по ее щекам, но по мере того, как я рассказывала, они полились потоком. Мои истерзанные гениталии, позы, которые он заставлял меня принимать, и боль, которую я при этом испытывала, сперма повсюду в машине… Моя подружка, которой едва исполнилось одиннадцать, все это слышит. Моя мама сидит рядом с ней и с каждой минутой становится все бледнее, и каждое мое слово, как мне представляется, еще больше леденит ее кровь и добавляет тоски в ее мокрые от слез глаза. И чем сильнее напрягается ее тело, чем сильнее она кусает губы, чем громче становятся рыдания Сюзи, тем легче мне говорить. Эффект, производимый моим рассказом на других, ошарашивает меня. Воплощенные в слова, зверства Да Круса становятся осознанной реальностью, и пережитое кажется мне еще ужаснее. По мере того как я рассказываю, я снова ощущаю толстые пальцы на моей шее, вес его тела на моем животе, его слюну у меня во рту…
Никогда раньше я не чувствовала себя такой грязной.
Мне хочется вычистить себя изнутри, я готова часами оттирать свое тело хлоркой, чтобы смыть следы, которые его оскверняют. Но сейчас еще не время: дама-полицейский спрашивает, кто «это» сделал. Я отвечаю на ее вопрос, и она не успевает произнести ни слова, как в полной тишине, повисшей в комнате, звучит дрожащий голосок моей подружки:
— Отец Седрика?
Для Сюзи это еще один страшный удар. Седрик для нее — не просто знакомый, они крепко дружат, и мысль о том, что он как-то связан с моей драмой, убивает ее окончательно. У нее явно нервный срыв, мне же становится еще хуже. Я больше не могу говорить, даже держать глаза открытыми мне тяжело, крики Сюзи пронзают меня насквозь, и хочется мне теперь только одного — помыться. Скажите, мне теперь можно в душ? Я сделала то, что требовалось, я все рассказала, отпустите меня! В ответ я слышу «нет». Мне еще предстоит поездка к судебно-медицинскому эксперту. Оказывается, это часть его работы — подтверждать факт изнасилования с медицинской точки зрения. Доктор также возьмет образцы жидкостей, которые Да Крус мог оставить в моем теле. Но хотя бы в туалет мне сходить можно?
— Иди, только побыстрее, — говорит мне один из жандармов. — И постарайся не подтираться.
Я киваю в знак согласия, хотя даже не попыталась вникнуть в его слова, и бросаюсь домой. Мама не отстает от меня ни на шаг. Влетев в ванную, я закрываю дверь на задвижку и сдираю с себя грязную одежду. Как бы мне хотелось сжечь ее! Через несколько минут мама начинает волноваться, почему я не выхожу, и у нее есть на то основания. Унитаз в нашем доме находится рядом с большой ванной, и она неодолимо влечет меня к себе. Ну наконец-то! Наконец-то я могу помыться. Я раздеваюсь догола. Плевать я хотела на все запреты! Мне нужно освободиться от этой скверны. И я уже ступаю ногой в воду, когда мама начинает тарабанить в дверь:
— Морган, прошу, только не делай глупостей!
Она умоляет меня не уничтожать доказательства, и я, рыдая, соглашаюсь: она права. Мы выходим из нашего дома, а я даже не смогла помыть руки. На «скорой» нас отвозят к судмедэксперту. В полночь я переступаю порог кабинета пожилого доктора, которого, вероятнее всего, разбудили специально ради этого случая. Кабинет выглядит так, словно на дворе — начало девятнадцатого столетия, но никак не двадцать первого. Вдоль стен стоят книжные шкафы из темного дерева, на полках теснятся старые книги. Посреди комнаты возвышается стол. Доктор похож на собственный кабинет: он такой же суровый.
Сперва он осматривает мое ухо, после чего делает заключение, что барабанная перепонка лопнула. Ясно одно: если она не восстановится сама собой, понадобится пересадка тканей. Его слова меня пугают, я боюсь навсегда остаться глухой и начинаю паниковать. Доктор просит меня раздеться и лечь на стол, чтобы он мог произвести полный осмотр. Потом я вижу, как он склоняется надо мной с металлическим инструментом в руках. Да, он собирается ввести его в меня, чтобы проверить состояние моей девственной плевы. От страха мое тело буквально деревенеет. Это кошмар после кошмара. Я сильно сжимаю ноги, и доктор обреченно вздыхает:
— Если ты не раздвинешь ноги, у меня ничего не получится.
Я вижу, что он сердится.
— Лежи спокойно!
Который раз за сегодня я слышу эти слова! Отчаяние накрывает меня, и я снова начинаю плакать. Однако эксперт настроен решительно, он обязан исполнить свой долг, как бы мне ни было плохо. Мама подбадривает меня взглядом, а он тем временем силой раздвигает мои бедра, просит быть умницей… Он берет мазки, какие-то образцы, да бог знает что еще! Как я теперь жалею, что вообще раскрыла рот! Если бы я этого не сделала, то была бы сейчас дома, с родителями, лежала бы, свернувшись калачиком, под одеялом, а напротив висел бы постер с моим любимым Жибюсом! А вместо этого кто-то снова выворачивает меня наизнанку!
Вернувшись домой, я спешу под душ. Обжигающе горячая вода стекает по шее, плечам, смывает с меня грязь и мои слезы. Я тру себя мочалкой, тру ожесточенно, потому что еще с большим удовольствием я содрала бы с себя эту оскверненную кожу и надела бы новую. Если бы мне сейчас под руку попался кусок наждачной бумаги, я бы стерла себя в кровь. Когда же, по прошествии часа, я наконец закрываю кран, то вижу, что похожа на вареного рака. Мама провожает меня до постели.
— Теперь отдыхай, моя радость, — говорит мне она. — Все наладится, ты не волнуйся…
Я еще слышу ее голос, когда падаю головой на подушку, и тут же забываюсь глубоким сном.
На следующее утро оказывается, что отоспаться не получится: на рассвете приходят полицейские, и мне предстоит выдержать второй допрос. Мне снова нужно рассказать все, с начала и до конца. Но на этот раз все серьезнее. Рядом нет ни мамы, ни подружки Сюзи, нет внимательной дамы-полицейской, готовой утешить, и я не в гостиной Кароль, где чувствую себя в безопасности. Меня привезли в Питивье и отвели в просторную комнату, совсем голую и очень белую, к специалистам по делам несовершеннолетних. И этот допрос будет записан на видеопленку.
Каждая мелочь имеет значение.
Полицейские, которые ведут дознание, хотят знать, какого цвета был грузовичок, и точное место, где произошло изнасилование. А откуда мне это знать? Я стараюсь дать им желаемое, и как можно скорее, чтобы эта пытка наконец закончилась; я напрягаю каждую клеточку своего серого вещества, чтобы вспомнить мельчайшие детали, от которых многое может зависеть и которые так их интересуют, — дорожные знаки, которые я заметила, когда мы ехали, и название фирмы-производителя трусов, которые были вчера на моем насильнике. Я пытаюсь вспомнить, что именно он говорил, когда издевался надо мной, и подробности начинают сыпаться сами собой. Я до того погружаюсь в эту грязь, что меня начинает тошнить, и усилия мои представляются мне тщетными: мне кажется, что дознаватели мне не верят. Они берут запись моего вчерашнего допроса и сверяют с сегодняшними показаниями.