Страница 54 из 90
В приемном покое мы сидели в одной очереди с теми нищими и бездомными, которые обычно выпрашивали у меня деньги. В какой-то момент в одном из кабинетов раздались пьяные крики и, судя по звукам, даже началась драка. Брэнди сидела сжавшись в комок и подтянув под себя ноги. Никогда раньше не видела я ее такой напуганной. Она замкнулась в себе, словно залезла в ракушку. Как будто она, утратив характерную уверенность в себе, превратилась в беззащитного ребенка; от волевой женщины, твердо идущей к намеченной цели, не осталось и следа. Рядом со мной сидела маленькая девочка из провинциального городка, которой в этот момент больше всего на свете хотелось оказаться где угодно, только не в больнице.
Я понимала, что с ней творится. Этот страх знаком любой женщине. Практически у каждой из нас найдется подруга, знакомая или родственница, у которой врачи обнаружили рак груди. Конечно, в большинстве случаев это происходит с женщинами в возрасте. Впрочем, от этого не легче.
У нас в школе была учительница истории, мисс Блейн. Ученики ее не любили. Она явно старалась не столько добиться хороших отношений с нами, сколько хорошо подготовить к экзаменам. Нет, сейчас, конечно, я понимаю, что она из кожи вон лезла, чтобы вложить нам в головы хоть какие-то знания. Мы же ее за это просто ненавидели. Нам казалось, что мисс Блейн задает на дом едва ли не вдвое больше, чем все остальные учителя, вместе взятые. Естественно, мы придумывали ей одно прозвище за другим. Пожалуй, самым популярным было Тефлоновые Сиськи.
Мисс Блейн пережила операцию по удалению обеих молочных желез. Скрыть последствия подобной операции в то время было невозможно. Ее грудные протезы торчали под одеждой остроконечными пирамидками, как стаканчики из-под мороженого. Было это задолго до того, как Мадонна сделала подобный силуэт модным, надев свой знаменитый бюстгальтер от Жана-Поля Готье.
Тем не менее, даже хихикая в спину мисс Блейн и повторяя шепотом наше жестокое прозвище, мы делали это скорее из страха. Страха перед мастэктомией, перед самим даже словом. Это едва ли не самое страшное, что только может случиться с женщиной. Если не считать изнасилования, это самый жестокий и эффективный способ заставить женщину навсегда забыть о своей женственности. Даже возможность такого кошмара является постоянным напоминанием каждой из нас о том, какие мы хрупкие и уязвимые. Грудь для женщины — это не просто часть тела. Это своего рода символ. Символ зрелости, сексуальности, материнства. В общем, я прекрасно понимала, каково сейчас Брэнди и о чем она думает. Она уже представила себя с повязкой-бандажом на том месте, где всегда был эффектный лифчик. Она представила себе, каково это — жить и бояться взглянуть на саму себя в зеркало в ванной. А когда она сможет раздеться при ком бы то ни было — вообще неизвестно. Может быть, никогда.
А еще я чувствовала, что Брэнди думает о том, не накликала ли она каким-то образом это несчастье. Не наказание ли это за то, что она так гордилась своим телом. Своим телом она зарабатывала на жизнь — видит Бог, не в грязном смысле этого слова. Тем не менее колесо судьбы повернулось так, что у нее обнаружился рак груди — не то в наказание, не то в назидание.
Я крепко сжала руку подружки.
— Все будет хорошо, я тебе обещаю, — сказала я с напускной уверенностью. — Врач тебе все объяснит. Наверняка окажется какая-нибудь ерунда, в худшем случае — гормональные нарушения, — добавила я с умным видом. — Поедем домой, заберем Джо и устроим прогулку по барам. Отметим это дело как полагается.
— Спасибо, Лиззи. — Брэнди выдавила улыбку, приподняв подбородок с колен. — Все обойдется, правда же?
Я снова кивнула. Но в клинике в тот день явно творилось что-то не то. У меня было ощущение, что, кто бы сюда сегодня ни обратился, у этого человека нашли бы целый букет самых страшных болезней. Так оно и получилось. Усталая женщина-врач сказала Брэнди, что придется сделать биопсию. Но по ее натужной улыбке я поняла, что как медик она практически на сто процентов уверена в том, что диагноз будет убийственным. Я крепко обняла Брэнди, словно это могло помочь ей легче принять дурные новости.
— Все равно нужно будет сделать анализы, — сказала я подруге. — Даже врач не может ничего определить только на основании осмотра.
Взгляд Брэнди скользил по пачке направлений на анализы, которые ей выписали.
— Знаешь, сколько мама сдавала таких анализов? — пробормотала она себе под нос. — Все эти бумажки я выкинула после ее смерти.
— Я бы тоже не стала их хранить, — сказала я.
Сменившая врача медсестра сумела найти для Брэнди хоть какие-то человеческие чувства. Она протянула ей пластиковый стаканчик с водой и даже ободряюще похлопала по плечу. К сожалению, мы у нее были не одни и ей пришлось переключить внимание на следующего пациента.
— У меня рак, — очень тихо, едва слышно сказала Брэнди.
— Ну, знаешь, этого тебе еще никто не говорил, — возразила я. — Биопсия запросто может показать, что у тебя все в порядке. А эти уплотнения в груди могут появиться совсем по другой причине. Ты еще молодая, и рак в таком возрасте маловероятен.
Брэнди приложила палец к губам, жестом показывая, что просит меня замолчать.
— Лиззи, я все понимаю, ты пытаешься меня ободрить, и я тебе за это очень благодарна. Но я прекрасно понимаю, что все это значит. Мама умерла, когда ей было сорок восемь лет. Через два года умерла ее сестра.
— Ну и что? Тебе-то сколько лет, не забывай! — напомнила я подруге. — Всего-то двадцать семь!
— Мне уже тридцать четыре, — сказала Брэнди. — Когда мы познакомились, я имела в виду свой вечный возраст для Голливуда.
Глава 18
Через неделю после посещения бесплатного врача Брэнди отправилась в ту же клинику на биопсию. Когда медсестра впервые упомянула при ней название процедуры — цитологическая аспирация, — Брэнди сказала, что это очень похоже на хруст чипсов во рту. Но потом выяснилось, это значит — биопсия тонкой иглой. Ничего общего с мирным и смачным поглощением жареной картошки.
Я всегда думала, что в Америке человека без медицинской страховки лечить вообще не будут. К счастью, я все-таки ошибалась. Пока мы с Джо ждали Брэнди в приемном покое, кто-то из сотрудников больницы выдал нам список медицинских организаций, где люди, у которых не было денег, могли получить помощь. Правда, там на все процедуры и уж тем более на операции были огромные очереди. Результатов анализов приходилось ждать по нескольку дней. Тем не менее, когда я набирала номер службы бесплатной помощи больным раком, у меня возникло ощущение, что меня сейчас соединят напрямую с каким-нибудь святым, не меньше. И волновалась я намного сильнее, чем когда звонила Эрику Нордоффу.
Буквально через неделю Брэнди предложили пройти обследование. Мы с Джо отвезли ее в клинику. Там мы собирались подождать ее, сколько потребуется, но Брэнди сказала, что вернется домой сама. Ей хотелось без свидетелей услышать то, что скажет врач.
В день, когда Брэнди должны были сообщить результаты анализов, мы с Джо сидели дома и ждали ее возвращения из больницы. Мы молчали. И без слов было понятно, о чем сейчас думал каждый из нас. Вопреки привычке Джо не накрасился.
— Не могу удержать карандаш — руки дрожат, — сказал он.
Выйдя из-под душа, я провела полотенцем по запотевшему зеркалу в ванной и посмотрела на себя. Потом дотронулась до груди и, испытывая смущение и вину перед Брэнди, почувствовала облегчение от того, что у меня все в порядке.
Небо в тот день было хмурое, затянутое облаками. Лос-Анджелес сам на себя не похож, если не светит солнце. Лондон — другое дело. Положа руку на сердце, Лондон как раз в плохую погоду и чувствует себя самим собой. Но не Лос-Анджелес. Он не может пережить пасмурный день просто так, воспринимая его как данность. И люди, поддаваясь смутной тревоге, тоже суетятся, бегут куда-то, испытывая дискомфорт и беспокойство. Лос-Анджелес похож на мамашу большого семейства: красивую, полногрудую, веселую, не знающую слово «депрессия». Так что, как только у нее начинаются месячные и портится настроение, это сразу бросается всем в глаза.