Страница 76 из 77
В камере она слышала, как блатные девки говорили про крутые японские вертушки и кассетники, которые можно прибарахлить у фарцовщиков.
Фрося грустно улыбнулась, как она, в своё время, была против занятий сына боксом, а когда смирилась, да более того, даже стала болеть за него и приоткрылись какие-то радужные горизонты, карьера внезапно оборвалась.
Её восхищал твёрдый, принципиальный характер сына, но трудно ему будет с ним по жизни в этой с прогнившим устоем стране.
В нашей трудно, а, что в другой?! Вон, какой тут был крутой Марк, а там на такси работает и не находит себе достойного применения, а денежки ведь умеют быстро таять, чем больше их в наличии, тем быстрей они исчезают.
Она отмахнулась от всех этих мыслей и взялась за мойку посуды, надо было освободить стол, чтобы посчитать деньги в двух увесистых пакетах, лежащих среди объедков.
В первую очередь она развернула спасённый с сожжённой дачи.
Она совершенно не имела понятия, сколько в нём может быть денег, ведь спрятанное на даче расфасовывал Сёмка.
Пересчитала — оказалось семнадцать тысяч рублей, невольно присвистнула, неплохо, с голоду с сыном не пропадут точно.
За эти денежки можно и дачу восстановить, и колёса сыну купить и, наверное, ещё кое-что останется.
В том пакете, что она отдавала Владу на хранение, было десять тысяч рублей, это она помнила, плюс в нём были вместе с деньгами запакованы кучка дорогих украшений, но это на крайний случай, если закончатся наличные, заниматься незаконной коммерческой деятельностью ей пока совсем не хотелось.
Закопанное на грядке и спрятанное в печке — это вообще неприкосновенный запас на самый, самый крайний случай или на далёкое будущее.
Где хранить деньги и драгоценности, во многом подсказали милиционеры, делая у неё обыск.
Ясно, что не в квартире, понятно, что не на даче и гараже, лучше всего у надёжных людей, таких у неё не много, но на старую подругу Аглаю и на новую Настю, она могла положиться, как на себя.
Деньги эти на первый взгляд немалые, но как она разучилась за последние годы жить скромно, не ограничивая себя, практически ни в чём.
Марк за время их тесного общения, приучил её жить с размахом, не в чём себе не отказывая, потакая капризам и с любовью к роскоши.
Нельзя сказать, что она была сильно избалованна раньше, то есть, до встречи с Марком, но деньги у неё всегда водились, а точнее, с того момента, как поменяла золотые царские монеты в Вильнюсе.
Денежки то водились, но достойно жить на них, она научилась только за последние четыре года.
Нет, временное содержание под стражей или прямо скажем, тюрьма, не сломали её и не заставят дрожать от страха, уйдя в глубокую тень.
Не будет она бояться пользоваться имеющимися у неё средствами, а тем более, она не хотела ущемлять в них уже взрослого сына.
Ладно, чересчур много мыслей для первого дня после освобождения, надо остыть, осмотреться и, возможно, послушать Марка, сходить на встречу с его другом и съездить после Нового года в санаторий, поднабраться здоровья, веса и спокойствия.
Тянуть не буду, завтра же схожу в то ателье и отыщу того Валерия Ивановича, о котором пишет Марк.
До сих пор её бывший любовник плохого не советовал и она была уверена, никогда к не надёжному человеку не отправит.
Только любопытно, а для чего он её к нему посылает?
Всё, читаю письма от Анютки и в люлю.
Фрося с письмами от дочери перебралась в спальню, застелила свежую постель, облачилась в ночную сорочку из приятного для тела материала и водрузив на нос очки, принялась за чтение.
Один за другим она откладывала листки писем в сторону.
Дочь, как всегда была нежна, внимательна и сентиментальна.
Она с воодушевлением описывала свою научную деятельность, рассказывала в красках о Париже, куда ездила на семинар, про успехи Маечки в школе и, как они с Ривой учат её стихам Чуковского, Маршака и Михалкова.
Скорей всего, Сёмка ответил Ане на второе её письмо, потому что начиная с третьего послания посыпались вопли и стенания, дочь не находила себе места от горя, узнав, что мать находится в заключении.
Из четвёртого письма Фрося выяснила, что Сёмка, как мог успокоил сестру и наказал ей, не предпринимать никаких активных действий в Израиле и в Штатах, чтобы ещё больше не усугубить участь матери, присовокупив к тому, в чём её обвиняют, ещё связь с заграницей.
Завтра она обязательно напишет Анютке, пусть успокоится.
Только в пятом письме Аня написала о том, к чему пришла в отношениях с Мишей:
«Мамочка, мой благородный уже бывший супруг умотал в Америку и мне стало дышать намного легче.
Также глубокой грудью вздохнули все наши близкие, а особенно Рита, она твёрдо решила не ехать с ним и суд пошёл нам на встречу.
Я отказалась от претензий на алименты и поэтому его легко выпустили из страны.
Мамочка, я иногда думаю, неужели я была полная дура, слепая и глухая, как я не разглядела раньше в нём мелкого эгоиста, не слышала в его речах желания только покрасоваться, где на первом месте всегда было только собственное Я.
Прошло две недели, как он уехал, а я всё оглядываюсь, а вдруг он преследует меня и возвращаясь в свою квартиру, боюсь услышать его занудный голос, в котором вечное недовольство, сменяется истеричным криком.
Всё, хватит о нём, начинаю личную жизнь с чистого листа, хотя на неё у меня пока нет совсем времени.
Мамочка, миленький мой мамусик, сердце болит за тебя, но я верю, что всё обойдётся и ты, наконец, сама ответишь мне на письма, хотя я очень благодарна тебе мой братик Сёмочка, что держишь меня, в какой-то степени, в курсе событий.
Я не плачу, я улыбаюсь тебе мамочка, целую, целую, целую ты улыбнись мне в ответ».
Все прочитанное лежит в сторонке и Фрося поймала себя на том, что не только мысленно, но и в самом деле, улыбается в ответ последнему предложению письма дочери.
Вот, думала засну, а не спится, пойду что ли, позвоню Стасу и Насте в Питер.
Трубку подняла Нина и тут же затараторила, задавая бесконечные вопросы о произошедшем с Фросей.
Она, как могла успокоила невестку, расспросила про детей и позвала к телефону сына.
До Фроси доходили отрывочные слова разговора невестки с её сыном, тот явно не хотел подходить и, когда Фрося уже хотела положить трубку на рычаг, раздался его такой знакомый, но отчуждённый голос:
— Да, мама, я слушаю.
— Здравствуй Стас, давно я тебя не слышала, я к тебе без претензий, так, хочу узнать, чем ты живёшь, о чём думаешь, к чему стремишься…
— Мать, что ты со мной разговариваешь, как с чокнутым, я в порядке — здоров, сыт, одет, у меня есть нормальная семья и растут трое деток и, между прочим, выбран народом на ближайший съезд народных депутатов.
А ты, вот лучше мне скажи, тебя выпустили временно или навсегда и как скоро ты вновь загремишь на нары?
— Сынок, а ты волнуешься так за меня или за себя?
— А ты, мама, не язви, ты меня сейчас не кормишь и не одеваешь, давно на своих ногах стою и не жалуюсь, вон какого почёта заслужил, а твоя жизнь и деятельность, может сломать мне карьеру и тогда я за себя не ручаюсь.
— Что Стасик, приедешь драться или сразу убивать?
— А пошла ты, дорогая мамочка, ко всем хренам.
В ухо Фроси ударили короткие гудки отбоя.
Она стояла с зажатой в руке трубкой телефона и так сжимала её, что побелели пальцы и по ним побежала мелкая дрожь — интересно, когда он превратился в подобного негодяя, на каком жизненном отрезке, ведь ещё лет пять назад, был очень даже порядочным человеком и сыном.
Ладно, позвоню Насте и покончу с этой повинностью.
Голос Насти был весьма доброжелательным, даже показалось, что она рада Фросиному звонку.
Хорошо, что до Ленинграда не дошла весть о её заключении, поэтому эта тема в их разговоре даже не возникала.
Невестка с восхищением в голосе рассказывала о внуке, который пошёл в садик и проявлял недюжинные способности: