Страница 17 из 120
Вскоре в их доме появился мужчина, которому тогда не было еще и тридцати. Он был красив, ухожен, обаятелен, но что-то Татьяне подсказывало, что внешность этого молодого человека весьма обманчива.
На следующий день она ужинает с этим мужчиной в роскошном дорогом ресторане в центре Лондона. Во время трапезы он ни разу не отвел своих жадных пронзительных глаз от ее белоснежной бархатной кожи, изучал каждую клеточку ее тела, будто находился в ювелирном магазине и любовался блеском золота. Возможно, так оно и было. Татьяна воспринималась им как украшение, красивая фарфоровая кукла, которую так и хочется поставить на полку в своем доме. Но девушка понимала, что у нее нет выхода. Этот мужчина был единственным шансом спасти ее семью от полного разорения.
В тот самый вечер Татьяна впервые занимается со своим будущим мужем любовью. Было больно, неприятно, страшно, но девушка боялась сопротивляться, она боялась даже подумать о том, чтобы оттолкнуть этого человека от себя. Он же чувствовал ее дрожь и пытался всеми силами подарить охладевшему сердцу девушки свое тепло. Его движения были мягкими, осторожными, продуманными, будто Татьяна была некой китайской фарфоровой фигуркой, которую одним неловким движением можно разбить.
Татьяна пыталась играть роль влюбленной дамы, но понимала, что делает это весьма плохо и наигранно, но отказываться от этой роли было уже слишком поздно.
Свет все тускнел, и казалось, что еще немного, и он вовсе погаснет. Лампочки неприятно шипели, терпя резкие перепады напряжения, и были готовы в любую минуту лопнуть, забрызгав все маленькими стеклянными осколками. За окном слышались раскаты рассвирепевшего грома, и комнату ослепляли белоснежные вспышки молний, что вызывало дрожь всего, что находилось в этом мрачном кабинете. Рычащий психопат затих и будто вновь растворился в глубине коридора, оставив после себя ужасающий погром. Но этот факт успокоил накалившиеся докрасна нервы Эрвана, который уже был готов встретить свою вторую смерть и на этот раз самую жестокую и болезненную, ведь не ясно, кем был тот орущий мужчина. Судя по оставленным им разрушений, он мог убить одним лишь движением руки. Но кто он такой? И каким образом попал в это место? Почему дом решил так кардинально измениться и вернуть свой облик из прошлого? Что этим здание собиралось сказать, что хотело показать?
Когда Эрван начал снова наслаждаться спокойствием, а раскаты грома перестали пугать и удивлять, то на первом этаже раздались чьи-то тихие стоны, исходящий, как понял юноша, из кухни. Молодой человек слишком хорошо знал этот дом, чтобы даже по малейшему звуку определить местонахождение его источника. Но это мало обнадеживало, а скорее еще больше пугало, ведь ощущать неведение куда легче, чем точно знать, что находится где-то там. В этих тихих стонах различались слова, кто-то жалобно и сквозь слезы звал на помощь, проглатывая каждое слово, будто оно дается ему с трудом. Кричала женщина, но ее голос был так искажен болью, что было трудно понять, кому он мог принадлежать первые пару минут. Когда же Эрван сумел изучить эти человеческие стоны и попытался приблизиться к ним, как те сразу же стихли, растворившись в очередном раскате грома, который на пару секунд ослепил парня.
Внезапно освещение дало полный сбой, и весь дом погрузился в полную непроглядную тьму, отчего Эрван с трудом не запаниковал и снова не забился в угол, ожидая, что вокруг него снова начнет властвовать хаос. Но этого не случилось, что приятно удивило юношу, ведь он уже привык за столь долгое время, что с наступлением темноты в эти стены вселяется страх и ужас. Когда глаза привыкли к темноте и среди очертаний мебели можно было увидеть тусклые детали, Эрван нашел на кофейном столике старую керосиновую лампу, а рядом с ней любезно оставленный коробок спичек. Недолго раздумывая, Эрван зажег ее, засунув коробок со спичками в карман, и вытянул лампу перед собой, уничтожая кромешную тьму перед собой, впереди которой не было видно ничего, кроме сплошной черноты и неведения.
В другой руке парень крепко сжимал похолодевший нож и был готов в любой момент нанести попавшемуся на глаза незнакомцу удар, кем бы он ни был. Из-за страха Эрван уже не был в состоянии мыслить здраво, он лишь думал о своей жизни и завтрашнем дне, который мог не настать, о чем юноша старался вообще не думать, так как эта мысль лишила какой-либо надежды, что весь этот кошмар вокруг может раствориться. Сделав пару осторожных шагов в сторону тьмы, Эрван покинул кабинет, выйдя в коридор, который теперь был слегка освещен светом его тусклой керосиновой лампы. Только сейчас молодой человек заметил, что стены снова утратили свой непривычный блеск и свежесть красок, к ним снова вернулись тусклые тона и следы полного забвения, ставшие Эрвану немного родными и даже привлекавшие его своим запустелым видом. В воздухе зависла пыль, сверкавшая в свете лампы, и напоминала крошечных светлячков, боящихся сдвинуться с места. Глубоко вздохнув, Эрван покрепче перехватил лампу и двинулся вперед, направляясь туда, где еще совсем недавно раздавались чьи-то женские стоны. Он шел туда, смутно надеясь, что ему удастся встретить кого-то живого, кто сможет ему хотя бы намекнуть на суть всего происходящего, хотя вряд ли во всем этом был смысл. Это просто хаос, пытающийся спрятаться за плотной маской.
Но сознание Эрвана мечтало вновь вернуться в то мягкое кресло около кабина, зарыться в одеяло и терпеливо ждать очередного светлого дня, в котором будут происходить одни и те же события, а вечером снова вернутся эти беспорядочные звуки чьей-то жизнедеятельности. Эрван с радостью бы так и сделал, но одна лишь мысль о том, что завтра ему придется снова проживать один и тот же день, желчью пронеслась по телу. Он хотел что-то узнать, хотел что-то изменить. И если постоянно сидеть на месте и прятаться, то все будет начинаться снова и снова. Если дом решил ему что-то показать, то необходимо следовать его зову, как бы страшно ни было. Эрван заметно посмелел и уже не так боялся тьмы и непонятных звуков, они стали частью его однообразной жизни в этом доме, спрятанном в густом тумане, частью его опустошенного организма.
Но сердце предательски колотилось где-то в пятках, не желая сбавлять свой темп, оно все так же беспокоилось и предвещало приближающуюся опасность, которая в любой момент может выпрыгнуть из глубин тьмы. Но Эрван перестал прислушиваться к своему сердцебиению и доверился собственному чутью, подсказывающему, что впереди он найдет то, что так давно пытался найти… Истину.
Свет керосиновой лампы осветил на ступеньках парадной лестницы следы крови, которые дорожкой тянулись в сторону кухни, расположившейся за дубовой дверью справа от главного входа. Сглотнув от легкой нервозности, Эрван начал идти по следам, понимая, что беспокойство никуда не делось, оно все еще было при нем и желало лишь одного — поскорее покинуть это пугающее до потери пульса место. Но Эрван продолжал идти. Возможно, им двигала мысль, что терять больше нечего, что его путь уже давно завершен, а это всего лишь существование за финишной чертой, где уже нет ничего, что могло бы остановить его или заставить бежать. Его путь окончился, а то, что происходит в данный момент времени всего лишь что-то бессмысленное и туманное. Поэтому ему было все равно, что ждет в глубинах тьмы, он лишь надеялся на хорошее, хотя не понимал, чем это хорошее может оказаться на самом деле.
Может, он искал собственную смерть, которая просто забыла про него? Возможно. Но даже Эрван не был в состоянии объяснить причину своих действий, он просто шел по следу, следовал за кровью, которая должна привести его к чему-то, что он не в состоянии ни представить, ни даже понять.
Стоны вернулись, они были такими тихими, что могли с легкостью слиться с раскатами грома, но слух Эрвана был в состоянии их выделить среди прочего шума и направиться на его зов. Он приближался к двери кухни все ближе и ближе. Стоны перешли в замирающие всхлипы, жалостливый плач, но все эти человеческие звуки уходили куда-то вдаль, какая-то неведомая сила не давала Эрвану приблизиться к ним.