За что?

* * * На куполах живут рассветы, Ночам — колокола — светелка, Оне стрижами, как иголкой, Под ними штопают шугаи. Но лишь дойдет игла до края, Предутрие старух сметает Пушистой розовой метлой, И ангел ковшик золотой С румяною зарничной брагой Подносит колоколу Благо. Опосле Лебедю, Сиону — Для чистоты святого звона. Колоколам есть имена. О том вещают письмена И годы светлого рожденья, Чтобы роили поколенья Узорных сиринов в ушах Дырявым штопалкам на страх! Качает Лебедя звонарь, И мягко вздрагивает хмарь, Как на карельских гуслях жилы. То Лебедь — звон золотокрылый! Он в перьях носит бубенцы, Жалеек, дудочек ларцы. А клюв и лапки из малины, И где плывет, там цвет кувшинный Алеет с ягодой звончатой. Недаром за двоперстной хатой, Таяся, ликом на восток, Зорит малиновый садок — Для девичьей души услада. Пока Ильинская лампада В моленной теплит огонек, И в лыке облачном пророк Милотью плещет Елисею, Сама себя стыдясь и млея, За первой ягодкой — обновой Идет невестою Христовой Дочь древлей веры и креста. И трижды прошептав «Достойно», Купает в пурпуре уста, Чтоб слаже была красота! Сион же парусом спокойно, Из медной заводи своей, Без зорких кормчих, якорей, Выходит в океан небесный, И грудь напружа, льет глаголы, Чтоб слышали холмы и долы, Что Богородице полесной Приносят иноки дары И протопопы осетры, Тресковый род, сигов дворы Обедню служат по Сиону. Во Благо клонятся к канону И на отход души блаженной. Чтоб гусем или сайкой нежной Летела чистая к Николе, Опосле в сельдяное поле Отведать рыбки да икрицы… Есть в океане водяницы, Княжны мариские, царицы, Их ледяные города Живой не видел никогда, Лишь мертвецы лопарской крови Там обретают снедь и кровы, Оленей, псов по горностаям, — Что поморяне кличут раем; Вот почему мужик ловецкий, Скуластый инок соловецкий По смерти птицами слывут С весенней тягой в изумруд, В зеленый жемчуг эскимосский, Им крылья — гробовые доски, А саван уподоблен перьям Лететь к божаткам и деверьям, Как чайкам, в голубые чумы. Колоколам созвучны думы Далеких княжичей мариских, Оне на плитах ассирийских Живут доселе — птицы те же, Оленьи матки, сыр и вежи! Усни, дитя! Колокола В мои сказанья ночь вплела, Но чайка-утро скоро, скоро Посеребрит крылом озера! Твой дед тенёта доплетет, Утиный хитрый перемет, Чтобы увесистый гусак Порезал шею натощак О сыромятную лесу, Иль заманил в капкан лису На шапку добрый лесовик… Не то забормотал старик! Колокола… Колокола… И саван с гробом — два крыла! Уж пятьдесят прошло с тех пор, Как за ресницей жил бобер, Любовь ревниво зазирая, И искры с шубки отряхая, Жила куница над губой, Но все прошло с лихой судьбой! Не то старик забормотал! Подброшу хвороста в чувал И с забиякой огоньком Спою акафист о былом! Как жила Русь, молилась мать, Умея скорби расшивать Шелками сказок, ярью слов Под звон святых колоколов! * * * В калигах и в посконной рясе, В пузатом сумском тарантасе, От хмурой Колы на Крякву Я пробирался к Покрову, Что на лебяжьих перепутьях. Поземок-ветер в палых прутьях Запутался крылом тетерьим, По избам Домнам и Лукерьям Мерещатся медвежьи сны, Как будто зубы у луны, И полиняли пестрядины У непокладистой Арины, — Крамольницу карает Влас… Что ал на штофнике атлас У Настеньки, купецкой дщери, И бык подземный на Печере, Знать, к неулову берег рушит, Что глухариные кладуши В осоке вывели цыплят — К полесной гари… «Эй, Кондрат, Отложь натруженые возжи, И бороду — каурый стог Развей по ветру вдоль дорог!..» «С никонианцем нам не гоже…» «Скажи, Кондратушко, давно ли Помор кручинится недолей? И плат по брови поморянке Какие сулят лихоманки? Святая наша сторона, Чай, не едала толокна Ни расписной, ни красной ложкой И без повойницы расплошкой У нас не видывана баба!..» «Никонианцы — нам расслаба!» И вновь ныряет тарантас — Затертый хвоями баркас. Но что за блеск в еловой клети? Не лесовик ли сушит сети, Не крест ли меж рогов лосиных, Или кобыл золотоспинных Пасет полудник, гривы чешет? То вырубок седые плеши В щетине рудо-желтых пней! Вон обезглавлен иерей — Сосна в растерзанной фелони, Вон сучьев пади, словно кони Забросили копыта в синь. Березынька — краса пустынь. Она пошла к ручью с ведерцем И перерублена по сердце, В криницу обронила душу. Укрой, Владычица, горюшу Безбольным милосердным платом!.. Вон ель — крестом с Петром распятым Вниз головой — брада на ветре… Ольха рыдает: Петре! Петре! Вон кедр — поверженный орел В смертельной муке взрыл когтями Лесное чрево и зрачками, Казалось, жжет небесный дол, Где непогодный мглистый вол Развил рога, как судный свиток. Из волчьих лазов голь калиток, Настигло лихо мать-пустыню, И кто ограбил бора скрыню, — Златницы, бисеры и смазни, Злодей и печенег по казни, — Скажи, земляк!.. И вдруг Кондратий, Как воин булавой на рати, В прогалы указал кнутом: «Знать ён, с кукуйским языком!» Гляжу — подобие сыча, И в шапке бабе до плеча, Треногую наводит трубку На страстотерпную порубку. Так вот он, вражий поселенец, Козява, короед и немец, Что комаром в лесном рожке Зовет к убийству и тоске! Он — в лапу мишкину заноза, Савватию — мирские слезы, Подземный молот для собора!.. И солью перекрыло взоры Мои, ямщицкие Кондрата, Где версты, вьюги, перекаты, Судьба — бубенчик, хмель, ночлеги… «Эх, не белы снежки — да снеги!..» Так сорок поприщ пели мы — Колодники в окно тюрьмы, В последний раз целуя солнце. И нам рыдало в колокольце: «Антихрист близок! Гибель, гибель Лесам, озерам, птицам, рыбе!..» И соль струилась по щекам… По рыболовным огонькам, По яри кедровых полесий Я узнавал родные веси. Вот потянуло парусами, Прибойным плеском, неводами, А вот и дядя Евстигней С подковным цоком, звоном шлей Повыслан маменькой навстречу!.. Усекновенного предтечу Отпраздновать с родимой вместе! В раю, где писан на бересте Благоуханный патерик — Поминок Куликова поля, В нем реки слезотечной соли Донского омывают лик. О радость! О сердечный мед! И вот Покровский поворот У кряковиных подорожий! Голубоокий и пригожий, Смолисторудый, пестрядной, Мне улыбался край родной, Широкоскуло, как Вавила, — Баркасодел с моржовой силой, Приветом же теплей полатей! Плеща и радуясь о брате, На серебристом языке Перекликалися озера, Как хлопья снега в тростнике, Смыкаясь в пасмы и узоры, Плясали лебеди… Знать, к рыбе Лебяжьи свадьбы застят зыби! Князь брачный, оброни перо Проезжим людям на добро, На хлеб и щи — с густым приваром, И на икру в налиме яром, На лен, на солод, на пушнину, На песню — разлюли малину, На бусы праздничной избы, С вязижным дымом из трубы! Вот захлебнулись бубенцы — По гостю верные гонцы, Заперешептывались шлеи, И не спросясь у Евстигнея, К хоромам повернул буланый, — Хлестнуло веткой росно пряной, И прямо в губы, как волчек, Лизнул домашний ветерок, — Волчку же пир за караваем, Чтобы усердным пустолаем Обрядной встречи не спугнуть. К коленям материнским путь Пестрел ромашкой, можжевелем, Пчелиной кашкой, смолкой, хмелем, А на крылечных рундуках С рассветным облачком в руках — Владычицей Семиозёрной, Как белый воск, огню покорный, Сияла матушка… Станицей За нею хоры с головщицей, Мужицкий велегласный полк, И с бородой, как сизый шелк, Начетчик Савва Стародуб, — Он для меня покинул сруб Среди болотных ляг и чарус, Его брада, как лодку парус, Влекла по океану хвой, Чтобы пристать к избе мирской, Где соловецкой бедной рясе Кадят тимьяном катавасий! Но предоволен прозорливец, На рундуке перёных крылец Семь крат положено метанье, И погрузив лицо в сиянье Рассветной тучки на убрусе, Я поклонился прядью русой И парусовой бороде: «Христу почет, а не руде, Не праху в старческом азяме!..» А сердце билось: к маме, к маме! Так отзвенели Соловки — Серебряные кулики Над речкой юности хрустальной, Где облачко фатой венчальной, Слеза смолистая медвежья. Не плел из прошлого мереж я И не нанизывал событий Трескою на шесты и нити, Пускай для камбалы шесты!.. Стучат сердечные песты, И жернов-дума мерно мелет Медыни месяца, метели И вести с Маточкина Шара, Где китобойные стожары Плывут на огненных судах, И где в седых зубастых льдах Десятый год затерт отец. Оставя матери ларец По весу в новгородский пуд — Самосожженцев дедов труд. Клад хоронился в тайнике, А ключ в запечном городке Жил в колдобоине кирпичной, И лишь по нуде необычной На свет казал коровье рыльце. Про то лишь знает ночь да крыльца. Избу рубили в шестисотом, Когда по дебрям и болотам Бродила лютая Литва, И словно селезня сова, Терзала русские погосты. В краю, где на царевы версты Еще не мерена земля. По ранне-синим половодьям, К семужьим плесам и угодьям Пристала крытая ладья. И вышел воин исполин На материк в шеломе — клювом, И лопь прозвала гостя — Клюев — Чудесной шапке на помин! Вот от кого мой род и корень, Но смыло все столетий море, Одна изба кольчужной рубки Стоит пред роком без отступки, И ластами в бугор вперясь, Все ждет, когда вернется князь. Однажды в горнице ночной, Когда хорек крадется к курам И поит мороком каурым Молодок теплозобых рой, Дохнула турицею лавка, И как пищальная затравка, Зазеленелись деда взоры: «Почто дружиною поморы Не ратят тушинских воров, Иль Богородицы покров Им домоседная онуча? И горлиц на костер горючий Не кличет Финист-Аввакум? Почто мой терем, словно чум, Убог и скуден ратной сбруей, И конь, как облако, кочует Под самоедскою луной?! Я князь и вотчиной родной, Как раб, не кланяюсь Сапеге! Мое кормленье от Онеги До ледяного Вайгача, Шелом татарского меча Изведал с честью не однажды… Ах, сердце плавится от жажды Воздать обидчикам Руси!.. Мой внук, немедля приноси Заклятый ключ — стальное рыльце!» И выходили мы на крыльца Под желтоглазою луной, И дед на камень гробовой, В глубоком избяном подполье, Меня сводил и горше соли Поил кровавой укоризной: «Вот булава с братиной тризной, Ганзейских рыцарей оброк. Златницы, жемчуга моток, Икры белужниной крупнее! Восстань, дитя, убей злодея, Что душу русскую, как моль, Незримо точит в прах и боль. Орла Софии повергая!..» И до зари моя родная Светца в те ночи не гасила.