Страница 52 из 116
«Днем они все подобны пороху…»
Днем они все подобны пороху, А ночью тихи, как мыши. Они прислушиваются к каждому шороху, Который откуда-то слышен. Там, на лестнице… Боже! Кто это? Звонок… К кому? Не ко мне ли? А сердце-то ноет, а сердце ноет-то! А с совестью — канители! Вспоминается каждый мелкий поступок, Боже мой! Не за это ли? С таким подозрительным — как это глупо! — Пил водку и ел котлеты! Утром встают. Под глазами отеки. Но страх ушел вместе с ночью. И песню свистят о стране широкой, Где так вольно дышит… и прочее. 1954Во время прогулки
Сегодня чужое веселье, Как крест, на душе я несу. Бежать бы и спрятаться в келью В каком-нибудь диком лесу. Охрипли чахоточно струны Надорванной скрипки больной… Здесь нет несозревших и юных. Все старятся вместе со мной. Здесь старят, наверно, не годы, А ветер, пурга, облака. И тусклое слово «невзгода», И мутное слово «тоска». Здесь старят весна и морозы, И жизни безжизненный строй, И чьи-то тупые угрозы, Приказы: «Иди!» или «Стой!». Охрипли чахоточно струны Надорванной скрипки больной. Здесь тот, кто считается юным, Бессильно дряхлеет со мной. 1955Лермонтову
Московской ночью, в сонном перепуге, Недвижима в постели жалкой я. И снится ночь мне на Полярном Круге, Моей любимой родины края. Я не одна. Мы разные. Нас много. Но всех свела единая судьба. Мы вопием и к Сатане, и к Богу, Смешались чертыханья и божба, Но это все, конечно, полушепот, Подземный, дальний неопасный гул. Но если кто решается на ропот, Он оборвется криком: караул! И смертью под колючею оградой (Непобедимый, чуткий наш заслон). Один патрон — а больше и не надо, — И человек навеки укрощен. Не человек. Иное имя носим, Короткое и звучное: з/к. И снится нам, что милости мы просим И милость получаем от ЦК. Хоть трижды мне дарована свобода, Хоть трижды я была осуждена, Но у всего советского народа Одна со мной безвинная вина. Мне снится не долина Дагестана, — Землянка, нары, где ни лечь, ни встать. И кто-то очень бдительный и рьяный Сулит еще подальше нас заслать. Спокойно обещает: будет хлеще! Вспомянете и эту вонь и муть. Не только чемоданчики и вещи — Себя вам будет некуда воткнуть. Проснулась я. Удушье без исхода. Я в комнате. И днем в ней полутьма. Затем, чтобы в дарованной свободе Мне непрерывно чуялась тюрьма. 1970«Что в крови прижилось, то не минется…»
Что в крови прижилось, то не минется, Я и в нежности очень груба. Воспитала меня в провинции В три окошечка мутных изба. Городская изба, не сельская, В ней не пахло медовой травой, Пахло водкой, заботой житейскою, Жизнью злобной, еле живой. Только в книгах раскрылось мне странное Сквозь российскую серую пыль, Сквозь уныние окаянное Мне чужая привиделась быль. Золотая, преступная, гордая Даже в пытке, в огне костра. А у нас обрубали бороды По приказу царя Петра. А у нас на конюшне секли, До сих пор по-иному секут, До сих пор горим в нашем пекле И клянем подневольный труд. Я как все, не хуже, не лучше, Только ум острей и сильней. Я живу, покоряясь случаю, Под насилием наших дней. Оттого я грубо неловкая, Как неловок закованный раб. Человеческой нет сноровки У моих неуклюжих лап. 1971«От веры или от неверия…»
От веры или от неверия Отречься, право, все равно. Вздохнем мы с тихим лицемерием: Что делать? Видно, суждено. Все для того, чтобы потомство Текло в грядущее рекой, С таким же кротким вероломством, С продажной нищенской рукой. Мы окровавленного бога Прославим рабским языком, Заткнем мы пасть свою убогую Господским брошенным куском. И надо отрекаться, надо, Во имя лишних дней, минут. Во имя стад мы входим в стадо, Целуем на коленях кнут.«О, если б за мои грехи…»
О, если б за мои грехи Без вести мне пропасть! Без похоронной чепухи Попасть безносой в пасть! Как наши сгинули, как те, Кто не пришел назад. Как те, что в вечной мерзлоте Нетленными лежат.