Страница 6 из 10
Воодушевляли русских активисток и новости, приходившие из Соединенных Штатов. Оглядываться на молодую Америку было принято: в ней видели поучительное сходство с Россией. По крайней мере с той Россией, в которой хотелось жить. Женское движение в России быстро набрало силу и обрело симпатии и сочувствие либеральной части общества.
«Каждый день, когда молодая жена моего брата возвращалась с педагогических курсов, на которых слушала лекции, она сообщала нам что-нибудь новое об оживлении, господствовавшем там. Там шли горячие толки об открытии для женщин особых университетов и медицинских курсов; устраивались лекции и собеседования о школах и о различных методах образования, и тысячи женщин принимали в них горячее участие, обсуждая разные вопросы в своих кружках. Появились общества переводчиц, издательниц, переплетчиц и типографщиц, в которых женщины, съезжавшиеся в Петербург и готовые взяться за всякий труд, лишь бы добиться возможности получить высшее образование, могли бы получить занятие. Словом, в этих женских кругах пульс жизни бился сильно и часто представлял резкую противоположность тому, что я видел в других сферах», – вспоминал теоретик анархизма князь П. А. Кропоткин[16]. Здесь, на первых в России женских курсах, вскоре появились и первые русские революционерки-анархистки.
Противоположную точку зрения на «женский вопрос» вполне выразил великий князь Александр Михайлович: «Убежденный феминист мог бы порадоваться этому преобладанию слабого пола в русском революционном движении, однако биографы Шарлотты Корде нашли бы мало привлекательного в образах кровожадных русских старых дев, которые были скорее объектами для наблюдений Крафт-Эбинга или Фрейда, чем подлинными героинями. Тем не менее революционный хороший тон требовал от каждого уважающего себя либерала, чтобы он вставал при упоминании имени Веры Фигнер»[17].
Эту точку зрения по большей части разделял петербургский свет – главный заказчик и зритель балета. Как заметил тот же Кропоткин, «Александр II ненавидел ученых женщин»[18]. А вот балет и танцовщиц император очень даже любил.
Балет попал в нерв эпохи. С одной стороны, русские феминистки и феминисты должны были бы его приветствовать: танцовщицы, женщины с профессией, сами зарабатывали. Именно этого права и возможности для всех добивались активистки женского движения. Именно поэтому требовали уважения, например, к профессии актрисы.
С другой стороны, балет соединял все, против чего русский «женский вопрос» ставился.
Любовный быт, например. Балетные дамы находились как бы вне общественного положения. Они были открыты для внебрачных связей. Не проститутки, но и не супруги. Неудивительно, что многие обеспеченные мужчины в столице очень эту альтернативу ценили, а многие общественные деятели видели в балете этакий публичный дом, увенчанный двуглавым орлом.
Передовых женщин сами танцовщицы тоже не напоминали.
Они были скверно образованы, как и все воспитанники Театрального училища. Общеобразовательные предметы стояли в расписании, но велись кое-как. «После нескольких вопросов: сколько будет 5×5 или 7×7, на которые он отвечал невообразимую чушь, учитель попросту спрашивал, что он хочет – получить ли по рукам линейкой или остаться без обеда, и Мартынов обыкновенно выбирал первое, получал порцию ударов по рукам и отправлялся на свое место»[19].
Расписка в получении жалованья для многих была непростым ежемесячным испытанием. «Воспитанник Гусев написал: „четерентес платин“ вместо „четырнадцать с полтиной“, а воспитанница Галаева написала: „полютчеле Голове“ вместо „получила Галаева“»[20].
Их жаргон напоминал жаргон то ли институток, то ли проституток. Все хорошие люди были «ангелами», «душечками», «милочками», «амишками». Все плохие – «дрянью», «ведьмой», «уродом». «Если вам встретится девица, которая будет беспрестанно употреблять в разговоре слово „сжальтесь“, сообщит вам, что будет вас „язвить“, потому что подруга ее в вас „стреляет“, и что вообще вы „отврат“ и „тошный“, то это наверное танцовщица»[21].
Нравы театрального училища и правда напоминали нравы других закрытых женских учебных заведений – институтов. Старших – «обожали» во всем великолепии совершенно бессмысленных ритуалов. Как вспоминала Агриппина Ваганова, они в кулисах исподтишка вытаскивали из пачки «обожаемой» балерины Брианца ниточки канители[22]. «Старшие секли маленьких. Секли обыкновенно планшетками от корсета, стальными, обернутыми замшей. Секли как следует, прямо по телу, любительницы, особенно когда рассердятся, секли той же планшеткой, но ребром, или свертывали полотенце жгутом, мочили его водой и им били. Бывало и так: – Видишь, – говорила старшая, – я сегодня не расположена тебя драть, поди к Сашеньке и попроси от моего имени, чтобы она тебя выдрала. Обыкновенно такая Сашенька была любительница посечь. Подходит к Сашеньке маленькая. – Сашенька! Машенька просит вас, чтобы вы меня выдрали. – Ложись! Следовали удары, и довольно сильные. Когда экзекуция кончалась, надо было сказать: „Покорно благодарю вас, что вы меня высекли“. Это уже было обязательно, и благодарность всегда выражалась. Сеченье происходило всегда после ужина, на сон грядущий. Ой, как били, как больно били! Об этом ни одна классная дама не знала… т. е., конечно, все знали, но не показывали вида, что знают. Старшие в свое время, как были маленькие, тоже были биты, еще больше, может быть. Весь этот порядок установился не от злобы, а от дурного образца. ‹…› Вот, бывало, после посещения родственников старшие кричат: – Маленькие, сюда! – и маленькие опрометью бегут к ним. – Ну, вот что: мы хотим вкусно пить чай. Ты… такая-то, принеси сахару, ты – чаю, ты – булки. К кому благоволили, тем поручали достать только кипятку. Но и кипяток даром не давался – надо было заплатить горничной гривенник, либо дать ленточку, а если этого нет, то отдать на другой день завтрак. – Ну, живо! – и девочки бежали доставать все, требуемое для вкусного чая»[23].
А еще густая суеверность и вера в привидений. А еще ненасытные мечты о «взрослой» жизни за стенами – конечно, блестящей и пышной, как декорации и костюмы, как та публика, что собиралась в балете. Романтические мечты необразованных, изолированных от жизни девочек-подростков подпитывались легендами о романтически похищенных или сбежавших пансионерках (хотя чаще такие истории кончались визитом акушерки и удалением из училища).
Сторонники «женского движения» не просто требовали образования для женщин. Они протестовали против типичного «женского» образа жизни, исключавшего «всякие умственные движения и радости».
А танцовщицы… Директор Теляковский то ли записал по памяти, то ли сам придумал, но в таком случае придумал хорошо – разговор с одним балетоманом, вернее монолог по пьяной лавочке: «Судьба нас связала с ножками женскими – мы их особенно ценим и прочее. Но вы знаете, балетные артистки часто все уходят в эти очаровательные ножки; как собеседницы они часто скучны и однообразны. Это не француженки, с ними проводить вечера в одиночку скучно, поэтому мы любим общественность – театр, общий ужин у Кюба, балетоманские вечера, мы не прячемся, а наоборот, показываемся. ‹…› У каждого своя милая и верная пташка, у ней такие же милые товарки – все это молодо, свежо, весело и беззаботно, мы в своей компании, врем, что угодно»[24].
Николай Страхов с его теорией «преждевременного отупения» все это, может, выслушал бы с интересом и сочувствием. Но балет не подпускал к себе посторонних. Он предпочитал «свою компанию».
16
Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1966. С. 238.
17
Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М., 2001. С. 187.
18
Кропоткин П. А. Указ. соч. С. 241.
19
Стуколкин Т. А. Воспоминания артиста Императорских театров // Артист. 1895. № 45. С. 127.
20
Соколов А. Театральные воспоминания // Новое слово. 1894. Цит. по: Корнакова М. Театральная улица (улица Зодчего Росси), 2 // http://ptj.spb.ru/archive/3/in-petersburg-3/teatralnaya-ulica-ulica-zodchego-rossi-2/ (дата обращения: 05.05.2017).
21
Скальковский К. В театральном мире: Наблюдения, воспоминания и рассуждения. СПб., 1899. С. 24.
22
См.: Агриппина Яковлевна Ваганова: Статьи, воспоминания, материалы. Л.: Искусство, 1958. С. 43.
23
Натарова А. П. Указ. соч. № 10. С. 37–38.
24
Теляковский В. А. Указ. соч. С. 446–447.